Игрок (СИ)
Она дергается назад, с грохотом вскакивает на ноги. Да слоненок бы столько шума не издал. А я ее, однако, здорово разозлил…
— Я знаю, что это возможно! И вы знаете! Мой отец — не святой человек, но он умеет добиваться справедливого наказания, а вы с вашими юристами и Рашидами только друг другом и интересуетесь. Вы вкладываете бешеные деньги в конкурентные исследования, лишь бы приумножить капиталы. О людях вообще не думаете. Без вас бы кардиомедицина ничего не потеряла, а без моего отца — да. Никакой Рашид бы и не подумал заняться изучением сердец, если бы не щедро спонсируемый интерес. А вы взяли и доказали, что так поступать правильно, что он заслуживает поощрения. И, главное, полная безнаказанность. Кинул исследования, пачкой зеленых отмахнулся — ура; рухнуло здание — сделали вид, что наказание заслуженное, — ура. А что толку? Сердец нет, а люди так и гибнут! Вот что случается, когда алчность перевешивает здравый смысл. У вас были исследования в других областях, но этого показалось мало, и, решив, что уже достаточно взрослые и независимые, вы полезли отнимать у людей врачей и надежду. Знаете что? Я пыталась закрывать глаза на все это, но раз уж вы сами охотно поднимаете тему, выдвигаю встречное условие: если вы хотите, чтобы я к вам приходила, чтобы держала за руку во время операции на мозге (а вы, кстати, будете в сознании) и проверяла, куда залез зонд Капранова, сделайте так, чтобы виновные были наказаны, а пострадавшие получили компенсации. Иначе ищите себе другого аниматора!
А ведь она права. И не пальцем в небо тычет. Я хочу, чтобы она приходила и говорила со мной во время операции, хочу, чтобы сидела здесь и кормила меня апельсинами. Именно она. Вот только так ли уж наш ангелок бескорыстен? Ну-ну. Мой доктор, пусть и ссылается на наркоз, а ситуацией пользуется вовсю и прекрасно осознает, что делает.
Поясню: вы сами знаете хоть одного мужчину, который не согласился бы выполнить условия женщины желанной, но не полученной? Да это же противоестественно! Выходит, я с высоты возраста отношусь к ее наивности с определенной снисходительностью, однако она далеко не овечка, и, кстати, грязно играет. Моя Жен Санна может быть сколь угодно милой, но это отнюдь не свидетельство невинности.
— Я вас понял. И учел… пожелания, — говорю.
Жен
Кажется, я перегнула палку. Вообще не понимаю, откуда взялся в голове этот ультиматум. С чего я решила, что ему нужна моя компания? Раньше — может быть, но теперь у него здесь всегда толпа. Я без него скучаю, но глупо было думать, что и он — тоже. Говорила же, что если мне влезть в душу — не отпущу, и так и вышло.
Его лицо уже начало приобретать выражение… Непривычно, будто теперь он и не мой пациент вовсе. Каждая операция отдаляет его от меня, возвращает к прежней жизни. Думаю, как только Кирилл окончательно станет похож на себя самого, я перестану чувствовать эту связь. Ничто не вечно.
От грустных мыслей отвлекает шум из коридора. Судя по количеству высунутых из палат носов, все, кто вообще находится в этом коридоре, озадачены. И картинка просто маслом: Капранов и Павла, как два пса, стоят, злобно наклонившись друг к другу, а между ними мнется перепуганная блондиночка. Она и краснеет, и бледнеет, и не знает, что ей делать. Кажется, мечтает провалиться сквозь землю.
— Часы в нейрохирургии пусть отрабатывает у кого-нибудь другого! — орет Капранов на Павлу. — Кому пациентов не жалко!
— А как еще ты думаешь учить молодых врачей? Все ошибаются.
— Но не все роняют шпатель внутрь черепа пациента!
— Да, некоторые предпочитают бегать по больнице, заляпанные кровью ака невесты Франкенштейна!
— Твою мать, Мельцаева, есть разница, сходит с ума врач после операции или во время. Можно было сказать, что это пациентка отделения душевнобольных с датой Хеллоуина ошиблась! А тут что я сообщу родственникам? У меня ординаторша-идиотка дорвалась до открытого мозга и от счастья детской лопаткой в нем поковырялась, перекурочила там все к чертям собачьим, и, скорее всего, их сын теперь так и останется овощем?
— Простите, этого больше не…
— Молчи, — предупреждает девушку Павла, зная, что хуже будет.
— Еще бы это повторилось! Отойди от меня на пять метров и дыши в другую сторону, — рявкает Капранов.
— И что, ты теперь отказываешься работать со всеми ординаторами, кроме Елисеевой, которая не допущена к операциям? Я не позволю ей тебе помогать — не добьешься!
— Майорка — отличное место. Возьму-ка я отпуск, пожалуй. Как раз кто-нибудь Харитонова долечит, и ты вынуждена будешь допустить моего единственного и неповторимого ординатора к операциям. Того, который знает, что мозг дан, чтобы думать, а не лопаткой в нем ковыряться, — язвит в сторону блондиночки.
— Андрей, это переходит все границы.
— Ты тоже перешла все границы. Хочешь поиграться, стравливая между собой персонал больницы? Совсем помешалась на мистических денежках и гребаной гордости? Свою работу ни хрена не делаешь — и другим мешаешь. Очнись: больница далеко не в шоколаде, а с тобой она и вовсе на дно уходит, — непродолжительное молчание. — Хочешь, чтобы я продолжал оперировать — будь добра обеспечить меня лояльными и квалифицированными сотрудниками. Я не собираюсь тратить время на беготню по судам!
В этот миг я впервые понимаю, что уход Капранова из больницы Павлы более чем реален, и виновато в этом не исключительно честолюбие…
— Невеста Франкенштейна? — кричит из палаты Харитонов, который, наконец дорвался до темы моего наказания. — Мне нравится.
Отек на лице Кирилла спадает примерно через неделю. К тому моменту его избавляют еще от одного гипса, и теперь он по поводу и без размахивает не сгибающейся рукой. Видимо, от счастья. Приходится чаще сидеть с ним, проводить физиотерапию. В смысле, с ним — и его мамой, конечно. В итоге, наполненные неестественными светскими разговорами минуты растягиваются в часы. Галина Сергеева при мне опасается общаться с юристами, я при ней стараюсь избегать интересных тем с Кириллом. Выходит сухо, пресно и тошно, но другого нет.
Полное выздоровление все ближе, и я все чаще насильно гоню себя домой, к Диме на консультации, на встречи с родными… я отвыкаю, пытаюсь вышвырнуть из головы остатки мыслей о Кирилле. Так будет лучше и проще. Нашему общению короткий век, так что усугублять? Прежде чем посадить самолет, нужно обеспечить ему посадочную площадку. Тут то же самое. Я жду, когда Харитонов исчезнет из моей жизни окончательно, возвращаясь к своему скупому досугу. Кстати, он это знает и злится. По лицу теперь видно. К нему вернулась мимика, причем подчеркнутая. Природа та же, что и с глухими: чем хуже слышит человек, тем громче он говорит. Вот и на лице Кирилла много… децибел.
В день пресс-конференции в больнице не протолкнуться. Лина расставляет цветы в палате Харитонова, и их столько, будто он не болен, а уже помер — но некоторые соображения лучше держать при себе, и я молчу. Представители СМИ, пробрались наконец сквозь бастионы, и теперь фотографирует все на своем пути, отчего врачи ведут себя вопиюще неадекватно. Даже я губы накрасила. Глупо? Конечно. Пришлось утешиться тем, что мой макияж самый скромный во всей больнице. Но, что врать, массовый дурдом прокрался и в мою черепушку. Да сегодня, кроме как сходить с ума, и делать-то нечего: процедуры сорваны, все не срочные операции перенесены. Даже пациенты забыли о том, что им надо болеть: повставали с кроватей и ходят, шушукаются. Медсестры замучались разводить их по палатам, а журналисты — подбирать ракурсы, где нет старых страшненьких халатов.