Игрок (СИ)

— Хм, а можно вставить свои пять копеек? — тянет руку Капранов, почти подпрыгивая на месте. — Вообще-то трепанации не будет…
И вот тогда разверзается настоящий ад.
Мне сказали, что операция прошла успешно, без осложнений. И есть, наверное, какая-то правда в том, что он Счастливчик. Кирилла должны привезти с минуты на минуту, и я уже сижу у постели. Он спросил, станет ли таким же, как прежде. Я ответила положительно, и не вижу причин для иного исхода, но вдруг что-то пойдет не так? Об этом тоже должна буду сказать ему я? О том, что обманула. Я уже стольким призналась в своей лжи…
Хорошо, что у Харитонова отдельная палата, а то меня бы уже живьем сожрали. Да, вы правильно поняли, — чтобы сорвать «наш с Капрановым» план, Павла раскрыла личность пациента, и теперь информация вышла из стен стационара, разрывающегося от сплетен о том, что нам предложили места в исследовательском центре. Даже отец уже позвонил и удостоверился, что просто какая-то левая утка слишком громко крякает. Я не подставлю отца таким образом, не подставлю. Капранов, надеюсь, тоже не сошел с ума и никуда не уйдет. Хотя за него не поручусь. Ему-то хвост дверью не прищемляли…
Кстати, это еще полбеды. Есть слух и похуже. О том, что во всех этих сговорах слишком много личного, что я уделяю пациенту непозволительное количество внимания. Дьявол, если бы это было неправдой. Так ведь нет же! К собственному ужасу, я с нетерпением жду момента, когда увижу его настоящее лицо, а он — мое. Он знает меня, видел и помнит, но не лично, без синхронизации звука с картинкой. Нельзя, так нельзя. По всем правилам мне бы стоило отказаться от Кирилла как от пациента, и намного раньше; но сначала были операции, инкогнито-статус, а теперь в этой больнице, кажется, на моей стороне и вовсе только два человека: Кирилл и Капранов. Не позволю отобрать ни того, ни другого! После устроенной масштабной экзекуции он присмирел, но шпильки теперь острее — будто с равной общается, будто статус прочувствовал и наслаждается. Будто знает давно.
Когда я извязываю узелками (один к одному) уже вторую нить (на каждую руку), дверь палаты распахивается, и ввозят каталку. Кирилла перекладывают на обычную койку, а затем уходят все, кроме Архипова (идея прятать пациента от ассистентов канула в Лету).
— Перевязки…
— Я не допущена до операций, а не превратилась в санитарку.
— Да-да, я помню, что Принцесска всегда в курсе. Но полагаться на то, что ты не накосячишь снова, не собираюсь. Творишь одну глупость за другой: то пациентку оперируешь в состоянии аффекта, то Капранова в его безумных идеях поддерживаешь. Поэтому, что касается перевязок…
От злости впиваюсь ногтями в ладонь, но они как всегда недостаточно длинны, чтобы причинить реальную боль. Зачем я их стригу? Думаю, после того, что провернул Капранов, с мечтами об операционной мне придется распрощаться навсегда. Смотрю на свои пальцы. Я с детства вязала узелки, плела из бисера, выжигала по дереву замысловатые узоры… Только бы улучшить моторику, скорость реакции…
Даже если я сейчас уйду отсюда, положительных рекомендаций мне не дадут. Отличное сопроводительное письмо Павла накатает. Но лучше в ад, чем в клинику Харитоновых! Ах, простите, исследовательский центр. Клиника — слишком мелко звучит. Со злостью плюхаюсь в кресло обратно, намереваясь сидеть здесь до последнего и не показываться на глаза никому из больничного персонала.
Я просыпаюсь от какого-то грохота, испуганно подпрыгиваю и хватаюсь за сердце. Учитывая ситуацию, можно предположить что угодно: вплоть до вторжения медсестер, намеревающихся четвертовать на месте. Но все оказывается проще, и в то же время забавнее: проснувшийся после операции и полностью дезориентированный Кирилл застыл с поднятой рукой, а на кровати валяется сбитая ваза и везде розы. Их прислали первые сочувствующие ласточки. И картина такая эпичная, что хоть фотографируй и отсылай в издательство уже сейчас…
 
— Простите… этого здесь раньше не было или я от наркоза совсем не соображаю? — с трудом выговаривает Кирилл, который проснулся после операции раньше, чем я после своих переживаний (вот так новость!).
— Вы теперь снова Кирилл Харитонов, и вам… присылают цветы.
— Еще одна причина оставаться Счастливчиком, — вздыхает он. — Мокро так…
— Сейчас сменим постельное белье.
Встаю и подхожу ближе, сбрасываю шикарные розы прямо на пол, вазу ставлю туда же. Кажется, Кириллу тяжело не отключиться снова, но он очень старается, следит за мной, ориентируясь на звук.
— Вы в норме? — спрашиваю.
— Да, — выдыхает, а я сдергиваю одеяло, чтобы оценить, насколько сильно намокли простыни.
Черт, все-таки придется звать медсестер, чтобы помогли перестелить белье. И Лина подчиняется до крайности неохотно — у них там бойкот, уходящий корнями даже глубже, чем у остальных. Сестры ненавидят врачей-зазнаек: их бесит наша уверенность в собственной правоте, а мы с Капрановым даже поперек Павлы пошли — вообще конченные люди. Естественно, теперь мы — персоны нон-грата номер один.
Тем не менее забота о пациенте прежде чего, и Лина разворачивает простынь, демонстрируя, что моя очередь работать: нужно приподнять больного.
Кирилл
Морфий путает мысли, и, если боль и есть, она смешивается с остальным миром, и я на ней не могу сконцентрироваться. Будто слышу не ушами, а всем телом, и запахи настолько остры, что от них тошнит. Она обещала меня приподнять. Как? Я помню ее руки, хрупкие и тонкие. Я бы мог одной ладонью обхватить оба ее запястья. Она бы не вырвалась…
— Пожалуйста, чуть привстаньте.
Привстать… Рука и ноги в гипсе, тело не слушается. Мне должно быть ужасно больно, но этого нет. Препараты все украли. Все, кроме сладкого забытья. Видимо, она понимает, что я совершенно не владею телом, и сама просовывает одну руку под плечи, вторую — под поясницу, поворачивает меня на бок — большее, на что способна. Ее запах с едва уловимой ноткой духов проникает сквозь бинты на лице и достигает носа. Он намного слабее медикаментов, но такой приятный. На незащищенную марлевой тканью шею падает что-то мягкое, щекотное. Я поднимаю руку, чтобы понять, что это такое, и обнаруживаю прядь волос. Зачарованный сухой гладкостью кудрявых локонов, провожу по ним, пропускаю сквозь пальцы, заставляя ее вздрогнуть от боли. Спутались, наверное.
— Простите.
— Ничего, — шепчет она с усилием. Видимо, я тяжелый, и колебания ее груди при дыхании становятся тяжелее. Отвлекают.
Под ногами скользит ткань, когда безымянная помощница стаскивает с матраса простынь, ощущение весьма болезненное, хотя это очень странно, учитывая наличие гипса. А как зовут моего доктора? Неужели она тоже безымянная? Неужели я не помню и этого тоже?
 
Нет, помню. Жен. Язык лениво подворачивается, касается неба, а затем раскрывается, ударяя по зубам.
— Жен, — произношу вслух.
— Да? — спрашивает она, и я вдыхаю это слово. Глаза после операции не открываются, но это неважно, все равно бы не увидел.