Игрок (СИ)
Зачем я пришла сюда? Стою и наблюдаю за тем, как Капранов обучает новую претендентку на звание своей любимицы. Мрачно наблюдаю за девушкой, которая прижигает сосуды. Действует быстро, четко, движений минимум — не к чему придраться. Она младше меня на год, и я не очень хорошо ее знаю. Никой, вроде, зовут, а в остальном чистый лист. Ну как так? За что мне все это? Пытаюсь обнаружить в себе способность сверлить в людях дыры одним лишь взглядом, но та либо хорошо прячется, либо мистицизм встречается только в столь горячо любимых Харитоновым книжках.
— Принцесска, ты что, сбежала от Счастливчика? — Мое присутствие, разумеется, не остается незамеченным. Но общаться с Капрановым и его новым оружейником я не намерена! Интерком отключен, и так и будет! — Ты ему так и не растрепала наш чудный план?
Хмурюсь. А дело вот в чем: как выяснилось, Капранов и Харитоновы-старшие говорят на одном языке, и они в обход Павлы разработали собственный план, согласно которому сначала Кириллу сделают пластику, потом еще больший пиар (он же теперь не просто меценат, а несчастный и слепой меценат — почти святой!), и только в конце, под вспышками фотокамер, вернут зрение! Не знаю, как им такое вообще в голову пришло, но это просто офигительная наглость. И предполагается, что вот на это я должна уговорить своего английского пациента? Да он же ненавидит каждый миг своей слепоты! Дудки! Их идея — пусть сами и разбираются. Единственное, в чем я согласна помочь — потянуть время, зачитывая вслух историю разбившегося летчика (отсылка к английскому пациенту).
— И чего ждешь, думаешь мы его изменим? Не дождешься. Давай, топай и расскажи. Ты же у нас с ним близка, как никто.
Блондинка тоже запрокидывает голову и смотрит на меня, словно пытается понять, что значили слова Капранова. Или, скажем, не за связь ли с пациентом меня отстранили от операций. Но… я, кажется, упоминала уже Яна, да? Благодаря этому индивиду я толстокожа к подавляющему большинству провокаций.
— Микроскоп, — велит Капранов медперсоналу, и это знакомое, почти родное, слово заставляет сердце кровью обливаться. — Елисеева, ты все еще здесь? Серьезно, собираешься смотреть, как я останавливаю простейшее кровотечение? Тоска-то какая. Не то, что реакция пациента на веселенькие новости.
Сдавшись, все-таки подхожу к интеркому и нажимаю на кнопку:
— За пять тысяч сами расскажете?
— Серьезно? Думаешь, тогда соучастником не признают? И надеешься, что он не станет тебя винить? — восхищается Андрей Николаевич, а на меня начинают таращиться уже все. Потому что никто даже не догадывается, что такого напридумывал наставник.
Да уж, с такими, как Капранов, откупишься, пожалуй. Однако через пару минут:
— Елисеева, ты что, серьезно дашь мне пять косарей за хреновые новости для пациента? Ну ты совсем с ума сошла. — Пожимаю плечами. А что? За все в этой жизни приходится платить, а за странные желания — тем более. — Слушайте, я придумал новую загадку: без рук, без ног, без глаз, а принцессе под кожу влез. Кто это? Правильно, Счастли-ивчик! Пейте, дети, молоко, будете… — пауза. — Елисеева, придумай мне сюда рифму!
Иногда так хочется полечить наставника электрошокером. Подавляя острый приступ ненависти к роду человеческому, разворачиваюсь и ухожу. Что ж, есть и плюсы: я вспомнила об отрицательных сторонах общения с Капрановым и уже не так ревную к блондиночке.
У меня есть целых пятнадцать минут спокойствия, потому что Кирилл разговаривает с родителями. В этом есть даже некоторая ирония: мои папа и мама всегда готовы были меня привязать к операционному столу, лишь бы свести риски к минимуму, а Харитоновы — наоборот. Они пытаются извлечь максимальную выгоду. Во всем. И я даже не знаю, что хуже: гиперопека, подогреваемая чувством вины, или полная уверенность в том, что все под контролем и так и будет. Мой английский пациент мало говорит о родителях, но никогда не стесняется этой темы. Значит, отношения у них будничные, обычные. Если бы чаще — лгал, если бы реже — скрывал. Все кажется очень здоровым — ну кроме того, что как раз здоровье-то их и не особенно волнует. Такая забавная тавтология…
Палата, в которой лежит Харитонов, закрывается на ключ. Павла обеспечила должный уровень безопасности; и, даже если кому-то из персонала такое внимание к Джону Доу (в Англии, Америке псевдоним для обозначения мужчины, имя которого неизвестно. Женский вариант — Джейн Доу) покажется странным, то они свое удивление высказывают не мне (а попытаются — отправлю к Павле). Это она у нас ответчик; я же — бесправное существо ныне неопределенного статуса…
— Все, спасибо, — кивает Кирилл, и я убираю телефон от его уха. Пользоваться громкой связью Павла запретила, приходится сидеть рядом, на краешке кровати, и слушать весьма личные разговоры.
— Ваши родители не сильно переживают из-за того, что не могут вас увидеть?
— Мама волнуется, — даже не скрывает он. — Но она понимает, что если здесь появится, то без внимания этот визит точно не останется. Но я рад, что они не могут прийти и не видят. Может быть, даже думают, что не так все серьезно. А я… я не знаю, что им сказать.
— Почему?
Некоторое время он молчит, собираясь с мыслями.
— Знаете, меня же здесь зовут Счастливчиком. — И снова замолкает, а я не перебиваю потому, что это важно. Обхватываю свободные от гипса пальцы. — В тот день, Жен… я уже вышел из здания, но забыл телефон. И вернулся, не взяв даже документы. Это такая дикость, такая насмешка, вы хоть представляете? Счастливчик, — фыркает он и тут же морщится от боли.
Он прав: это чудовищно иронично. Мы ни разу не обсуждали трагедию. Он отчаянно сражался за зрение, за мои секреты; но о том, что случилось, не рассказывал — и я не воспринимала его как человека, пережившего ад. Он для меня был Счастливчик. Что бы я ни говорила, именно так его и воспринимала. Человек, очень быстро идущий на поправку, и тем не менее жалующийся на отсутствующее зрение… Боже, только после этих его слов я начинаю понимать, что ему дико, отчаянно страшно и одиноко. А мы поступаем как его родители — заставляем притворяться ради собственного удобства. Пользуемся тем, что его лицо обезображено до неузнаваемости. О нем совсем не думаем. А ведь он вправе требовать, чтобы мы сделали операцию. Он без возражений согласился на все наши условия — а мы что? Все равно недовольны…
Вглядываюсь в его лицо, ищу знакомые черточки. Я видела Кирилла Харитонова в газетах не один раз. Встреть на улице — узнала бы, но качественно описать внешность не сумела бы. Помню только, что считала его симпатичным, даже располагающим. А сейчас что? Нос сломан, рот перекошен, один глаз почти не открывается — такая наплыла гематома. Сердце сжимается от жалости и, поддавшись чисто женской логике, которая веками доводит представительниц прекрасного пола до беды, я зачем-то говорю:
— А у Капранова на операции другая девчонка-ординатор.
Губы Кирилла вздрагивают в тщетной попытке улыбнуться.
— Уверен, вам нечего бояться, — говорит он. — Вы же забавная.
— Я забавная?
Что и требовалось доказать — болтать о беспокоящих меня вещах — не самый умный поступок.