Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое (СИ)

– Тем не менее, – вежливо улыбаясь, отвечала Ингер.
Ее бы ко всем чертям послать, потому что в Кёльн Берт отправлялся и квартиру себе там снимал за свой счет, а шарага Ингер пообещала оплатить пребывание в разумных пределах. Что это такое и насколько широко простирается, она не уточнила, и Берт очень некстати припомнил свои последние недели в миссии – ох и наслушался он этих слов о разумных пределах, допустимых расходах и всем прочем. Спасибо Иво Ленартсу и его доброй воле, оценившим эти пределы очень расширительно и позволившим Берту убраться из сектора практически непострадавшим от кое-чьего энтузиазма. С другой стороны, может, и окажется им с Горреном выгодным этот неожиданный отпуск в уютном, пусть и унылом, на вкус Берта, оазисе в мегаполисе.
Эйнор Даг был рад видеть Берта. Как ни странно, Берт был тоже рад видеть его. Первым, что он сказал при встрече, было: «А ты повзрослел». И Эйнор охотно засмеялся. Красив был, не смог не отметить Берт и заулыбался в ответ.
– Я сделаю над собой усилие и расценю это как комплимент, – нахмурившись сурово, пригрозил Эйнор. Правда, все испортили уголки губ, подрагивавшие в улыбке, которую он с трудом сдерживал.
– Да какой комплимент-то, – виновато пожал плечами Берт. – Что увидел, то и брякнул. Как дела?
– Хорошо, – почти искренне ответил Эйнор.
– А поподробней? – подобравшись, насторожившись, спросил Берт.
Эйнор пожал плечами.
Насчет «повзрослел» Берт все-таки польстил ему – глаза у Эйнора были все те же, огромные, почти кукольные, одновременно льдисто-серые и теплые, доверчивые, и ресницы – длинные, делавшие глаза еще более выразительными, достойные стать предметом тщеславия. Эйнор подрос – неудивительно, ему еще года два вверх тянуться; он набирался сил, хотя и обещал остаться стройным, даже изящным – как его дядюшки, что сановный зануда, что неугомонный Горрен. Помимо этого, карьера Эйнору светила духовная, а в ней упражнений для тела особых не предусмотрено, а диета, напротив, исключала обилие пищи. Но даже помимо внешности, Эйнор Даг все еще оставался юношей, и велика была возможность, что его взросление затянется. Дядюшка Ильгейр, очевидно, был твердо настроен держать его при себе как можно дольше, и все уроки жизни для Эйнора сводились все к тем же побегушкам: того встретить, того проводить, там материалы подобрать, там что-то прореферировать. Может, самую малость хозяйственной деятельности, что романтичного мальчика наверняка приводило в уныние.
Берт терпеливо молчал в ожидании хотя бы смутных пояснений, и Эйнор, поколебавшись, признался:
– Я, наверное, неблагодарный мальчишка. Но я чувствую себя здесь как-то не очень.
– Ты мальчишка, это да. А что за дурь с неблагодарностью?
– Да… мама это не говорила прямо, но это слово почти звучало. У меня отличное место, отличное образование, мне не нужно платить ни за что, и даже хобби мне позволяют самые разные и даже дорогие. А я все чувствую, что это не то. Понимаете?
Наконец в лице Эйнора можно было разглядеть нечто почти взрослое. То ли когда он хмурил брови, то ли когда смотрел прямо в глаза по своей привычке, но не кукольно-наивным взглядом, а как-то иначе, понимающе, принимающе, не осуждая, искренне интересуясь, но Эйнор Даг воспринимался иначе. По крайней мере, таково было ощущение Берта.
– И что мешает тебе? Обет? – Берт даже хмыкнул, вспомнив что-то.
Эйнор пожал плечами, словно не считая необходимым отвечать на банальный вопрос.
– Странный у вас мирок, – пробормотал Берт. – Вы так цепляетесь за приличия, что не каждой ханже за вами угнаться.
Эйнор неожиданно улыбнулся.
– Поверьте, этот мирок наполнен такими страстями, что не каждый светский серпентарий с ним сравнится.
– Да ты что, – саркастично усмехнулся Берт. – И все-таки, если позволишь, я хотел бы узнать, что именно послужило причиной этой печальной тени на твоем лице.
– Кроме нежелания заниматься политикой – ничего, – немного ободрившись, признался Эйнор.
Берт не удержался и глухо застонал.
– Я ненавижу это слово, все, что оно в себя вбирает, и все последствия, которые влекут за собой действия, обзываемые этим словом.
  
Эйнор плутовато ухмыльнулся и понимающе покивал головой.
– Но если не политика под чутким дядюшкиным руководством, то что? – полюбопытствовал Берт.
– Я хочу служить людям, – честно признался Эйнор – и застыл, глядя на него: если бы Берт засмеялся, Эйнор с легкостью обратил бы в шутку это свое заявление и сделал вид, что имел в виду нечто такое, этакое, общепринятое и набившее оскомину, а вовсе не то, что расслышал Берт. Но ответом ему было серьезное «угу», и Эйнор решил пояснить: – Мне действительно повезло родиться в благополучной стране, и даже семья была такая… благополучная. Всегда поблизости священник и церковь. Я не представлял, что может быть иначе. А оно ведь не всегда так. В нашем епископате недавно гостила группа из Центральной Африки. Они сопровождали детей-сирот из кризисных регионов. Для лечения, все такое. Ну и сами тоже немного лечились, немного учились, как это обычно бывает. Ну, круглые столы, торжественные ужины. Они очень многое рассказывали. И там есть огромные территории, где люди жаждут, нуждаются в духовной поддержке и слове, а возможности обратиться к пастору просто нет.
– А не боишься оказаться где-нибудь на востоке, где тебя запросто захватят в плен, будут долго пытать, а затем медленно убивать просто потому, что ты экуменический священник? А умирая, ты будешь знать, что одно твое присутствие стало причиной смерти десятков людей? Тебе рассказать пару историй?
– Я знаю, – помрачнел Эйнор. – Знаете, это непостижимо. Мы живем не в средние века, и религиозные войны уже лет пятьсот как минимум должны остаться в прошлом, но они – до сих пор продолжаются… эти люди рассказывали. Знакомые тоже делились, к ним в приход направили детей, которых спасли из таких мест. Их родители были священниками. И дети остались сиротами по той же самой причине. Это неправильно, и это должно быть изменено.
– Как? –флегматично поинтересовался Берт.
Эйнор смотрел на него. Все-таки он почти стал взрослым, если забыть о полудетском пыле, с которым он только что рвался вершить правосудие, насаждать его где-то там далеко, в местах, о которых только слышал, пусть и от очевидцев.
– Объясняя. Показывая примером, воспитывая, в конце концов. Медленно и настойчиво. Я понимаю, что это дело не одного десятилетия, но Берт, это должно быть изменено, человек должен измениться, оставить в прошлом эту дремучесть и фанатизм.
– Да брось, – Берт качал головой. – Там, куда ты рвешься, не каждый человек закончил среднюю школу, где им там о таких высоких материях думать. Им бы достаточно заработать, чтобы на плошку каши и ведро чистой воды хватило.
– Но они такие же люди, как и здесь. И им куда нужней поддержка духовного лица, чем здесь. Да даже в силу их ужасного положения они должны получить это – в качестве если не поощрения, то для вдохновления и обучения.
Берт с огромным усилием сдержал снисходительную улыбку: мальчик, выросший в тепличных условиях, мечтал стать героем, рисовал себе героическое будущее, в котором он спасал всех и вся и приводил целые провинции в Небесное Царство. Он увидел людей, прошедших испытания, но видел их чистыми, отмытыми от пыли и грязи, пота, одетых в относительно новую и более-менее подходящую по размеру одежду и, возможно, худо-бедно переживших стресс тех месяцев. Берт предполагал, к тому же, что эти люди из вежливости и благодарности предпочитали крайне сдержанно рассказывать о своих злоключениях, что не могло не сыграть злую шутку с увлеченным собственными мечтами Эйнором Дагом. Возможно, дядюшка был не так уж неправ, не позволяя ему отправляться в неведомые страны во имя слишком возвышенных целей.
– Я подавал прошения об участии в нескольких миссиях, – невесело продолжал Эйнор. – Мне отказали. Я, признаться, думал, что дядя приложил руку к этому решению, но, кажется, он не так и при чем. В таких миссиях нужны люди с какими-нибудь дополнительными специальностями, а не только душепопечители.