Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое (СИ)

Во-первых, порядочность. Она была. Но она была совершенно иной. Чиновник мог долго угодничать, вести себя подобострастно, пока определял кредитоспособность. Определившись, мог враз измениться, словно маску скинуть, и превратиться в злобную гарпию, флегматичного тюленя или наоборот – усугубить свою подобострастность до такой степени, что отцепиться от него можно было, только бросив подачку, и подчас невозможно было определить заранее, как поведет себя чиновник, к чему вообще готовиться. Берт веселился, вспоминая свою уверенность: мол, хотя бы на юге Африки народ должен худо-бедно избавиться от этих трайбалистских ухваток, ан нет, не тут-то было. И никак-то это поведение не было связано с компететностью чиновника; он мог быть редким дилетантом – и относительно честным, или наоборот, бесконечно просвещенным, обучавшимся в лучших университетах – и невероятно жадным до взяток. Более того, карьерное поведение никак не определялось личными качествами человека. Отличный семьянин и надежный сын и отец мог оказаться гнусным и безответственным типом, и наоборот. Удивительная произвольность сочетаний, признавал Берт после очередной встречи; просто невероятная наглость, добавлял он иногда про себя.
Во-вторых, пунктуальность. Само слово существовало. Понятие же, с этим словом соотносимое, было крайне неопределенным, размытым до безобразия. Назначить встречу в пять часов вечера и не прийти было в порядке вещей. «У меня кое-что подвернулось», – легкомысленно поясняли Берту. Предложить прийти в девять утра, заведомо зная, что будешь в другом месте, самому явиться в полдень и поинтересоваться у мрачно взиравшего Берта: «Все в порядке?». И попробуй-ка скажи, что не все и не в порядке, а скорей наоборот, это отбросит на несколько позиций назад, и не факт, что потом удастся их наверстать. Приходилось смиряться. Забавным образом и от Берта не ожидали ничего иного. Когда он опаздывал и звонил, чтобы предупредить об этом, это воспринималось все с тем же легкомыслием: на полчаса задержишься? А, ну так я успею к парикмахеру. Просто в качестве эксперимента Берт не явился на пару встреч. И – ничего. Главное придумать повод поживописней, и можно быть уверенным, что другая сторона не просто простит необязательность, но еще и порадуется за удачливость Берта или напротив, посочувствует его горю.
В-третьих, предвзятость. Берт был белокожим. То есть конечно смуглокожим и, проведя пару месяцев в Африке, загорел до сногсшибательного молочно-шоколадного оттенка. Но изначально-то он был белым. В стране, на континенте, где это было не то чтобы исключением, но до правила не дотягивало. Белых было мало. И белые всегда вызывали настороженный интерес. Правда, привыкали к ним тоже быстро. В кафе, где Берт любил обедать, его поначалу пытались выжить плохим обслуживанием и беспрестанными попытками обсчитать, а затем привыкли, смирились, как с неизбежным злом: ходит, ну и пусть ходит. Постепенно даже сменили высокомерие на снисходительность и даже дружелюбие. Берт разузнал кое-какие детали из жизни работников, интересовался семьей и жизненными планами официантов, и они все охотнее отвечали на приятельские расспросы. Мелочь, но показательно. Подобное отношение встречало его везде и всегда. Горрен признался однажды:
– Подумать только, я думал, что это я здесь пытаюсь прошибить лбом каменную стену, а на поверку оказывается, что я на пляже головой о песочек стучу. До чего хорошо, что я эгоистично избавил себя от этого удовольствия.
– Да брось, здесь здорово, – широко улыбался Берт.
Горрен закатывал глаза: ему будут говорить, что здорово в другом месте. Он жил в научно-промышленном и технологическом центре Азии, его комнаты убирал совершенно самостоятельный робот; Горрен ездил на встречи на поездах, управляемых умными компьютерами. Более того, правительство Шанхая объявило о завершении консолидации всех муниципальных систем в одну нейронную гиперсеть, которой управлял не какой-то там банальный традиционный мегакомпьютер, а квантовый. Квантовый гиперкомпьютер. ГИПЕР! Как будто простого квантового недостаточно.
  
– А в Нигерии открыли месторождение, которое может позволить промышленную добычу индия, – весело отвечал Берт. – И «Астерра» очень хочет выиграть тендер на его разработку.
– Удивительно было бы, если бы она не хотела, – хмыкнул Горрен. – И что ты?
– Я? Я нахожу забавные мероприятия, на которых просто позарез должен прочитать лекцию чиновник. И нахожу чиновника, который может повлиять на принятие решения и который страстно хочет прочитать никому не нужную лекцию за симпатичную сумму. Просто удивительно, сколько их, больше даже, чем нужно «Астерре».
– Ничего удивительного, – пробормотал Горрен. – Вот если бы чиновников не находилось, я был бы поражен.
– Угу. – Флегматично отзывался Берт.
– Что-нибудь еще?
– Как насчет создания очередного наблюдательного совета?
– И кто и зачем собирается наблюдать?
– За соблюдением пактов Лиги по балансу тепличных газов, например.
Горрен очень выразительно фыркнул.
– Лига обнаружила зияющую прореху в своем бюджете и решила таким нехитрым образом ее заткнуть?
– Не совсем, Горрен. Для начала нужно создать комиссию, которая определится с параметрами этих самых тепличных газов. Ты знаешь, что в Европе существует не менее сорока методик расчетов?
– Я слышал о двадцати шести. Которые применяются в Азии. И?
– Эти методики опираются на принятые в определенной научной среде климатические концепции.
– Та-а-ак, – заухмылялся Горрен. – Осмелюсь предположить, что и эти концепции еще можно разрабатывать.
– А потом еще принимать, – охотно подтвердил Берт.
– А принимать основы концепции, на основании которой будет разрабатываться эта концепция, случайно не нужно?
– Если понадобится, – широко улыбнулся Берт.
– Кому?
– Да хоть «Астерре».
– Но какое отношение к этому имеешь ты?
– Косвенное. Я уже нашел добрых две дюжины узких специалистов для рабочих групп Лиги.
– Эм, – задумчиво произнес Горрен. – И что «Астерра»?
– Согласилась выделить гранты своим лабораториям, в которых эти узкие специалисты работали. В конце концов, такая потеря для них – ведущие специалисты.
– И что руководители лабораторий?
Берт самодовольно ухмыльнулся.
– Выписали себе офигенные премии, разумеется. Мне тоже кое-чего выписали, я проверну еще одну схемку и переведу денежку на расчетный счет. Ты не против?
– Подумать только, – трагично произнес Горрен и благочестиво, в духе епископа Дага сложил руки перед собой, – а казался таким приличным дипработником.
Берт закатил глаза и повернулся спиной к экрану.
– Брось, – протянул он. – Приличным людям в этих миссиях делать нечего. Как будто сам не знаешь.
Горрен усмехнулся и лениво отозвался:
– Знаю, разумеется. Более того, знаю, насколько нежелательны остаточные явления порядочности в подобных, хм, учреждениях. А чем выше к верху, тем их меньше.
– Ну да. Фигово, правда, что официальные биографии готовят люди, слишком любящие всякое «благородство», «порядочность», цельность натуры и прочая, прочая. А в мемуарах так и вообще от нимба глаза слепит.
И внезапно установилась тишина. Берт даже испугался и еще раз проверил, не брякнул ли в порыве светского злословия чего-то лишнего, что Горрен примет на свой счет и как следствие затаит злобу. Но нет. Все в рамках. Все в меру. Но Горрен Даг отчего-то посмурнел.
– Вообще мы, люди, народ такой, любим прихвастнуть, чего уж, – попытался Берт выкрутиться.
– Берт, милый, – заворковал Горрен. – Могу ли я попросить тебя об одолжении?
– Э-э-э, – напрягся тот.
– Если я вдруг, когда-нибудь, совершенно случайно сойду с ума до такой степени, что начну готовить свои мемуары к публикации, возьми, пожалуйста, дубину поувесистей и вправь мне мозги.
– Это я всегда готов, – хищно оскалился Берт. – Мне даже показалось на секунду, что я уже могу браться за дело.
Горрен закатил глаза и тоскливо застонал.