Путь бесконечный, друг милосердный, сердце мое (СИ)

Тафари задумался. Начал отвечать:
– Чисто формально – неплохие. Он может получить статус жертвы сексуального насилия, тут проблем не возникнет. По лигейскому законодательству ему положено кое-что, сейчас в порыве благоговения перед цивилизованным миром примут туеву кучу поправок, и будет положено еще больше. Психологическая помощь, финансовая поддержка, бла-бла. Другое дело, отец Амор, что не всегда знание об этом доходит до конечного адресата, провисает где-то между серединой и концом. – Он указал большим пальцем через плечо в сторону барака, где находился Эше, поморщился, продолжил: – Я мог бы ему сейчас указать, что именно нужно, куда он может еще обратиться, чтобы гарантировать какую-то помощь, но едва ли ему сейчас до этого. Местные соцработники присмотрят за ним поначалу, но они безобразно перегружены. Так что получается, все это существует, но где-то там, по ту сторону. Главное сейчас – проследить, чтобы они дотянули до того времени, когда им можно будет воспользоваться этими правами.
Амор долго молчал. Не то чтобы слова не подбирались – нет, сказать можно было много, слов хватило бы. Двое детей худо-бедно пристроены, им повезло. Десятки – навсегда останутся вне всех возможных мест, где им можно было бы как-то помочь.
Он спросил все-таки:
– В вашей сфере какие будут ждать Иге и Эше последствия?
– Какие последствия, отец Амор? – пожал плечами Тафари. – Было бы им хотя бы по четырнадцать лет, я бы сказал: с максимальной вероятностью тюремное заключение в восемь-десять лет, бессрочное поражение в некоторых правах, последующий контроль. А так, как есть – если мы даже с достаточной точностью установим возраст Иге, он едва ли окажется в этих рамках. Тем более что Альба Франк будет смертным боем сражаться за то, чтобы их признали пленниками, вынужденными выполнять приказы.
Он неожиданно острым взглядом посмотрел на Амора. Тот – понимающе улыбнулся, услышав имя Альбы. По лицу Тафари скользнуло облегчение, и он широко улыбнулся.
– Ненавижу эту суку, – весело признался он. – Но рад, что именно она возглавляет этот лагерь.
Амор поморщился. Альба обладала многими ярко выраженными чертами жаждущей доминирования личности, что никак не оправдывало характеристики Тафари. И – к сожалению, она была типичной в этой земле от подобного Тафари человека.
– Она достойна уважения, – тихо заметил Амор.
Тафари пристыженно склонил голову.
– С ней дети наверняка будут в надежных руках, – продолжил Амор.
– Да не дети они, – разозлился Тафари. – Они еще до того, как к тому мудаку попали, перестали быть детьми.
– Пусть немного побудут здесь.
Амор повернулся к нему и двумя неторопливыми, ритмичными движениями нарисовал крохотный крестик на его груди.
– Доброго вам пути, майор, – улыбнувшись, сказал он. Это была одна из привычных его фраз, но он неожиданно ощутил, что пожелание оказалось куда более объемным, значительным, затрагивающим многое, и не только дорогу, в которую отправлялся Тафари.
Он моргнул несколько раз; по его шее вверх-вниз прошелся кадык – Тафари сглатывал слюну, все еще надеясь сказать хотя бы пару слов на прощание, он даже облизал губы – тщетно. Он ограничился натянутой улыбкой и склоненной головой. Амора это вполне устроило.
Барак Эше находился в стороне, но Амор все-таки решил заглянуть к нему. Мальчик лежал на кровати – дремал, обессиленный странными процедурами, утомленный постоянным приемом медикаментов. Он отвратительно выглядел – кожа казалась зеленовато-серой, что ли, и даже насыщенный меланин не перекрывал ее пепельного оттенка. Услышав приближение постороннего, Эше открыл глаза – и снова закрыл их, всем видом показывая, как не рад видеть кого бы то ни было, а особенно отца Амора. Ничего нового, иными словами. Амор придвинул стул к кровати, сел. Не удержался – вздохнул.
– Добрый день, Эше, – начал он. Поморщился: прозвучало фальшиво. Амор был не против, надеясь, что мальчик хотя бы на это отреагирует. Сработало: Эше приоткрыл глаза, зло ухмыльнулся, буркнул:
– Вы уверены? И что вы сделали плохого, что он добрый?
  
– Пожелал майору Тафари доброго пути, – подумав, предположил Амор. – Он убирается сегодня в свой большой город, чтобы сидеть в большом кабинете и решать дела маленьких людей.
Эши широко открыл глаза. Помедлил, затем признался:
– Он приходил сюда. Сказал, что я молодец, что могу даже вырасти в настоящего майора. Дурак.
– Брось, – скривился Амор. – Был бы дураком, не был бы майором. И не надо мне про того ублюдка, которого вы с Иге знали как «сэра майора»! – неожиданно агрессивно заявил Амор, наставляя палец на Эше. Спокойней повторил: – Не надо.
Эше подозрительно прищурился, чуть подался назад, немного напуганный реакцией Амора. Дернул плечами: мол, ну и пожалуйста. Амор достал четки – хотя на кой они ему были, он иногда не понимал. Перебирал их от случая к случаю, носить их в руке постоянно считал излишним. Успокоения они тоже не особо приносили. Но иногда нужно было что-то держать в руке: просто чтобы концентрироваться на мелочах и возвращаться в желанное спокойное настроение.
– Я стану священником, – глядя на них, сказал Эше.
Амор смотрел на него, подняв брови.
– И для чего?
Эше растерянно моргнул и ответил неуверенно:
– Чтобы не быть майором.
– Для этого достаточно просто не быть майором, – усмехнулся Амор. – Как насчет врача? Учителя?
Эше снова дернул плечами и закрыл глаза.
– Идите вы… – тихо буркнул он, затем шмыгнул и неуверенно поднял руку – как будто почесать нос. Амор отвернулся, чтобы дать ему возможность потереть глаза, очевидно, наполнявшиеся слезами. Задумчиво передвинул пару бусин, удивляясь, до чего они обшарпанные, поцарапанные, даже не старые – дряхлые. Эше прошептал: – Он мне снится. Никто больше не снится, а он – снится.
– Никто? – справившись с растерянностью, переспросил Амор.
– Никто. Иге еще. Как он меня куда-то тащил. Я однажды думал, что он меня совсем-совсем оставил, а он вернулся. Мне снится, что он уходит, смотрит на меня и все уходит. И смотрит, как будто говорит: прости. Мне становится страшно-страшно. Не могу ни идти, ни говорить, только лежу и смотрю, как он уходит, и все. И еще сэр майор. Он стоит, у него изо рта кровь, и из носа, и из глаз. Отсюда, – он указал на уголок глаза у переносицы, и еще у него из груди кровь. И он идет и говорит: ах, Эшу, Эшу, ты плохой солдат. Ты не понимаешь, как ты осквернил честь нашего отряда. Я же столько времени учил тебя, что нужно вести себя достойно, чтобы старшие гордились тобой, а ты так оскорбил нас. И он поднимает руку и бьет меня по лицу. Вот так, – показывал Эше. – Или наклоняется и трясет меня, и душит, и кидает, и мы снова в его палатке, и там его кровать, и я падаю, и мне больно. И он говорит, что хотел воспитать из нас настоящих солдат, чтобы мы служили, как нужно, чтобы мы не были хлюпиками, и делает больно. Он мне все время снится, все время! Ни Ндиди, ни Коджо, никто, только он!
Эше мотал голову из стороны в сторону, жаловался – и внезапно, как начал, затих. Шмыгнул, уставился в потолок. Встревоженный Амор заглянул ему в глаза – Эше не моргая смотрел вверх.
– Не хочу больше жить, – почти беззвучно признался он. Не всматривайся Амор в его лицо, мог вообще не заметить.
Амор положил руку поверх его руки, лежавшей на груди, легонько сжал ее. Он ощутил, как вздрогнула грудь Эше; вскоре он сам попытался улечься на бок.
Заглянул врач, спросил привычное «как дела?» привычным же громким и бодрым голосом, направился к приборам. Эше угрюмо молчал, Амор пробормотал, что все вроде в порядке, не считая несколько неровного настроения. Врач выпрямился, посмотрел на него, перевел взгляд на Эше – тот отвернулся от него, упрямо сжал веки, словно надеялся таким нехитрым способом избавиться от неприятного общества.
– Настроение – это не по нашей части, а по вашей, так, отец Амор? – поморщился, но затем улыбнулся – насильно, вымученно и при этом почти искренне – врач.