Десятилетия. Богатая и красивая

Она далеко не всегда бывала уверенной в себе, но в то же время нередко в ее голосе звучали повелительные нотки. Аликс раздражали ее волосы, которые никак не хотели слушаться парикмахера, и она всегда ощущала неловкость из-за того, что ей с детства приходилось носить очки, которые потом она заменила контактными линзами. Больше всего на свете она хотела, чтобы ее любили ради нее самой, а не ради ее денег.
На каком бы языке она ни говорила, она говорила с акцентом. Ее английский звучал как английский для американцев и как американский английский для англичан. В ее французском раскатывалось «р» ее российской бабушки. В ее немецком проскальзывал эльзасский выговор, унаследованный от учителя немецкого. В ее испанском звучал кастильский выговор, приобретенный в мадридской школе для детей аристократов, куда ее отдали, когда ей было десять лет. Ее первым словом было не «мама» или «папа», а «до свидания», поскольку отец с матерью без конца путешествовали, и нянька учила ее, как прощаться с ними.
В любой стране она чувствовала себя комфортно, но нигде не чувствовала себя дома. Ее мать, вышедшая из очень богатой, очень консервативной и очень светской семьи из Филадельфии, была трижды замужем, точно так же, как и ее отец был трижды женат. Когда она достигла двадцатишестилетнего возраста, у нее были четыре сводных брата и две сводные сестры и один брат по линии отца от его прежней жены, то есть Сергей, к которому она относилась как к родному.
До того времени, когда Аликс вышла замуж за Йейла Уоррэнта и купила дом в Белгревии, она ни одно место не считала своим домом. Когда ей исполнилось восемь лет, отец подарил ей кукольный домик. Только это был не домик, а отель. В нем были гостиная с мебелью, кухня с миниатюрным оборудованием, обставленные мебелью номера для гостей, ресторан с крошечными хрустальными люстрами, бар с крошечными стаканчиками и бутылками, на которых были даже наклейки, холл для приема гостей, где на конторке лежала регистрационная книга, дежурная комната для швейцара и одетые в униформу сто служащих отеля: горничные и посыльные, официанты и метрдотель, носильщики, менеджер и помощник менеджера, заведующий гаражом, маляры, слесари и прочие и прочие.
Аликс всегда была хорошей девочкой, всегда старалась радовать своих родителей, по которым очень скучала, когда они бывали в отъезде. В детстве она страдала комплексом неполноценности, считая, что, когда станет взрослой, она никогда не обретет такого положения, которое было бы достойно внимания отца, и не станет красавицей, которой могла бы гордиться мать. Чтобы доставить удовольствие матери, Аликс тщательно следила за собой и никогда не выходила из своей спальни без косметики, не совершив полного туалета. А чтобы радовать отца, Аликс начала работать, поскольку знала, что именно это он оценит больше всего. Ей и самой нравилось работать.
На Аликс в ее ранние годы самое большое влияние — больше, чем мать, отец или гувернантка — оказала ее бабушка со стороны отца, Татьяна. Ее родители покинули Россию во время революции и перебрались в Париж, где отец бабки, юрист, работавший на царской службе, устроился швейцаром в ночном клубе «Пигаль», и работал там до тех пор, пока не сдал соответствующие экзамены и не получил право заниматься юридической практикой во Франции. Бабка часто рассказывала, что жили они очень бедно, так бедно, что им приходилось есть черствый хлеб, а когда не было денег даже на хлеб, то пили теплую воду, чтобы приглушить чувство голода. Во второй половине дня после школы Татьяна работала в прачечной. Она была слишком мала, чтобы управляться с огромными чанами, наполненными мыльной пеной и горячей водой, которые размешивали вручную огромными деревянными шестами, похожими на весла. Хозяйка прачечной, мадам Пулен, поручала Татьяне «тонкую» работу: глажку нижнего дамского белья. Для этого использовались тяжелые чугунные утюги, разогреваемые до нужных температур на дровяной плите.
Татьяна встретила своего будущего мужа Люсьена, наполовину русского, наполовину француза из респектабельной буржуазной семьи, на одном из чаепитий с самоварами, с которыми русские эмигранты, одержимые ностальгией по России, никогда не расставались и которые путешествовали с ними по всей Европе. Люсьен тогда конфликтовал со своей семьей. Его родители хотели, чтобы он по окончании медицинского института начал практиковать как врач-невропатолог и занимался модными нервными болезнями, лечил неврастеников, подверженных депрессии. Но Люсьен хотел продолжать учебу, чтобы стать хирургом. Хирургия могла спасти, могла и убить, но она давала результаты, которые можно было видеть и оценить. Лечение же нервных болезней в те времена сводилось к рекомендациям поехать в Эвиан-де-Бэи или Баден-Баден и, насколько мог судить Люсьен, чаще всего не давало положительных результатов. Татьяна поддерживала Люсьена в его устремлении, и они отложили женитьбу до тех пор, пока Люсьен не закончит учебу и не станет в состоянии обеспечивать семью. Вопреки яростному неодобрению со стороны матери, маленькой, суровой женщины, которая всегда добавляла в чай лакричного ликера, в силу чего запах лакрицы всегда ассоциировался у Люсьена с матерью, он и Татьяна, в тот период, когда на горизонте уже собирались тучи первой мировой войны, а Татьяна была в положении, решили отправиться в Америку.
 
Когда Аликс была ребенком, Татьяна жила в округе Бакс в каменном фермерском доме, который она и Люсьен купили, как только он стал зарабатывать. У нее были «зеленые пальцы», и этот дар она использовала и для коммерции, и для экспериментирования с растениями. У нее был большой огород, где произрастали различные пищевые и ароматические травы, которые она продавала оптовикам на местном рынке. Лаванда, мята, укроп и другие травы связывались в пучки и подвешивались для сушки к балкам потолка огромного сарая, где раньше, когда там была молочная ферма, содержались коровы. Она сотрудничала с окружным отделом министерства сельского хозяйства, занимаясь проблемой повышения урожайности. Выведенный ею сорт голубики приносил урожай дважды в год — в июне и августе. Она также участвовала в селекции сорта картофеля, устойчивого к болезням, и морозоустойчивого зеленого горошка.
Именно Татьяна вселила в Аликс понимание важности делать какую-то работу в жизни. «Работа и любовь, любовь и работа, — говаривала она, — вот два главных слагаемых счастливой жизни и для мужчин, и для женщин. Одно без другого — это всего лишь полужизнь».
Аликс и в голову не приходило, что она не будет работать. В ее ранние годы, когда она играла с подаренным отцом кукольным отелем, она мечтала, что будет работать для Рэймонта, и какое-то время действительно работала. Лето шестидесятого года, когда ей было уже четырнадцать лет, Аликс провела с отцом. Она сопровождала его повсюду, и это было самое счастливое лето в ее жизни. Он брал ее с собой на строительные площадки, на заседания руководителей корпорации, на конференции по вопросам туризма и курортного бизнеса, на которых он нередко выступал. Ему и ей нравилось производить впечатление на окружающих. Точно так же, как Марджори Мерриуэзер Пост, чей отец брал ее с собой на заседания правления, и, как она потом писала в своих воспоминаниях, она была от этого в восторге, Аликс тоже была в восторге от общения с отцом и его деловыми партнерами. После совещаний, когда они усаживались на заднем сиденье отцовского лимузина, он расспрашивал ее, какое впечатление произвело на нее то или иное совещание, и побуждал ее задавать вопросы, если она чего-либо не понимала. Это было в то время, когда Александр был целиком поглощен строительством аэропортов, и в тот момент его корпорация участвовала в расширении аэропорта Барахас в Мадриде. В поездку туда он взял с собой Аликс и показал ей, как строится взлетная полоса. Она тогда палочкой прочертила в невысохшем еще бетоне свои инициалы и дату. И потом всегда, когда ей приходилось бывать в этом аэропорту, у Аликс появлялось теплое чувство, что где-то там, в этом огромном аэропорту, до сих пор сохранились инициалы, начерченные маленькой девочкой в присутствии гордого за нее отца.