Десятилетия. Богатая и красивая

– Знаешь что, Джой, – вырвалось вдруг у Тэрри, когда он уже закрывал за ней дверцу машины, – по-моему в твоих отношениях с отцом есть что-то нездоровое.
– Ага! – с вызовом ответила она. – Я знаю. Хочешь и ты кое-что узнать?
– Что?
– А то, что мне это нравится!
Она даже не помахала на прощание рукой, когда такси набирало скорость, направляясь по Первой авеню в сторону «Вурхиз клиник».
  
Часть пятая
 
СЕМИДЕСЯТЫЕ
 
МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ
   
Заключение
 
«Вурхиз клиник» была особой больницей, можно сказать, исключительной. Это заведение обслуживало юных алкоголичек – наследниц богатых родителей – и бывших кинозвезд, тут делали аборты чернокожим горничным из влиятельных семей, лечили финансовых магнатов от нервных депрессий, со всего мира сюда съезжались манекенщицы и фотомодели, желающие пластической операцией подправить черты лица. Кроме того, в эту клинику попадали те несчастные из высшего света, кто захотел покончить счеты с жизнью.
Больница была расположена в тихом уютном районе между Мэдисон-стрит и Парком и внешне вовсе не походила на лечебное учреждение. Два корпуса ее скорее напоминали обычные городские дома и были выкрашены в благородный светло-серый цвет, а оконные рамы поблескивали свежей черной эмалью. В центральном фойе за массивным старинного образца столом сидел служащий регистратуры в белоснежном халате. У него было приветливое лицо, он вежливо спросил Джой, кто она и к кому идет. Его совершенно не смутил внешний вид девушки, хотя она была, как всегда, в потрепанных джинсах, толстом вязаном свитере, из-под которого виднелась футболка, и старых кроссовках. Здесь и не такое видали.
Палата, где лежала ее мать, окнами выходила на юг – во внутренние дворики и ухоженные палисадники соседнего микрорайона. Все в комнате сверкало чистотой: и светлый палас на полу, и старинные французские стульчики, обитые серым шелком, и такого же цвета жалюзи на окнах. В углу стоял стеклянный туалетный столик с одним большим зеркалом, а другим, маленьким, для макияжа. В комнате был еще один стол – журнальный, на котором аккуратной стопкой лежали дорогие издания. Только вплотную подойдя к окну, чтобы получше разглядеть открывающийся вид, Джой заметила тяжелую металлическую решетку, прикрепленную к наружной стороне рамы. Несмотря на все декорации, «Вурхиз клиник» оставалась больницей и пыталась оградить своих клиентов от попыток выброситься из окна.
Джой вошла одна, отец еще не приехал. Эвелин не спала и взглядом следила за дочерью.
– Привет, мамочка.
Мать молчала. Она лежала на спине, опираясь на подушки. Она не плакала, не говорила, лицо ее не выражало никаких чувств. Совершенно бледная, почти зеленая. Глаза провалились, а губы так распухли, что казалось, их вывернули наизнанку. Кожа стала тонкой и прозрачной, как оболочка воздушного шара, готовая лопнуть от легкого прикосновения.
– Как ты себя чувствуешь?
Эвелин не произнесла ни звука. Руки ее лежали поверх простыни, и Джой заметила, что они тоже отекли и распухли, будто под кожей образовались огромные пузыри. Господи, неужели от отравления бывает такой жуткий вид? Мать не шевелилась, даже не мигала, а глаза под распухшими веками превратились в узкие щелки.
– Я рада, что тебе лучше, – сказала Джой и сама ужаснулась своим словам. Она судорожно сглотнула и закашлялась.
Мать опять не ответила. Слезы, которые, оказывается, уже давно застилали глаза Джой, потекли по ее щекам. Она попыталась их скрыть и улыбнуться, но не смогла. Тогда она взяла салфетку из упаковки на ночном столике, тщательно вытерла глаза, высморкалась и поклялась себе, что немедленно возьмет себя в руки и перестанет плакать. Мать внимательно смотрела на нее, следя взглядом за каждым движением.
– Ага, – сказала Джой, – я ужасно рада, что тебе лучше.
Ей вдруг остро захотелось обнять мать, прижаться к ней, но она не представляла, как это сделать, поэтому оставалась стоять у окна.
– Но все-таки ты еще неважно выглядишь, – продолжала Джой. – Когда они собираются тебя выписывать?
 
Джой чувствовала, что ей надо говорить и говорить, что угодно, лишь бы не было тягостной тишины. Она надеялась: а вдруг мать ответит? Почему же та молчит? И Джой говорила и говорила, до тех пор, пока у матери из глаз, вернее из тех узких щелочек, в которые превратились ее глаза, не полились слезы. Она не пыталась остановить их, или скрыть, или сделать вид, что ничего не происходит.
– Не плачь, – попросила Джой.
Никакого ответа. Она протянула ей салфетку, но мать не взяла. Слезы попали на стерильное больничное белье, превратившись в темные пятнышки. Тогда Джой стала сама промокать ей лицо. Кожа была горячей, сухой и ужасно тонкой. Впервые за много лет она прикоснулась к матери. В последний раз это произошло, когда девочке было лет двенадцать. Пока Джой пыталась как следует вытереть ей слезы, Эвелин слегка пошевелилась. С огромным усилием она приподняла голову, отворачиваясь от дочери.
Джой в растерянности застыла с салфеткой в руках, не зная ни что сказать, ни что сделать. Тихо отворилась дверь, и в комнату заглянула сестра. Так же тихо она предупредила Джой, что пора уходить.
– Мамочка, я завтра обязательно приду. До завтра, ладно?
Эвелин пошевелила губами. Она что-то произнесла, но Джой не расслышала. Тогда она наклонилась совсем близко к матери, и та из последних сил повторила:
– Не утруждайся. Это не имеет больше никакого значения.
Джой захотелось броситься к матери, обнять ее и доказать, что нет, имеет значение, что она очень переживает, что будет о ней заботиться, но сестра неумолимо вела ее к двери.
– Пошли, пошли, милая, мама очень устала. Завтра ты снова сможешь ее увидеть.
Уставившись в пространство, Эвелин, казалось, и не заметила, что Джой уже уходит Джой ничего не оставалось, как следовать за сестрой.
Внизу, в холле, она подумала, что отец, должно быть, приехал, и спросила о нем.
– Разве ты не знаешь? – ответила сестра.
– Что?
– Твоя мать отказывается его видеть.
Джой поймала такси напротив клиники и назвала шоферу адрес родителей. Когда она появилась дома, отец стоял перед баром, наливая в бокал ликер.
– Она умерла, – сказал он не оборачиваясь. – Только что звонили из «Вурхиза».
– О-о, черт! – только и смогла произнести Джой. – Черт возьми!
Нат пил, а Джой курила свою «травку». Они сидели молча, пытаясь найти хоть какие-то слова. Лидию отпустили домой, а похоронами заниматься было еще рано, так как тело им могли передать только после вскрытия. Было абсолютно нечего делать.
В девять они решили, что проголодались, позвонили в фирму «Обеды на дом» и заказали два стандартных набора. Но когда их доставили, выяснилось, что есть не хочется, и они отказались. В одиннадцать Нат набрался храбрости и сказал то, что давно уже собирался:
– Слушай, ты не будешь возражать, если я уйду? Мне что-то очень трудно быть сейчас одному.
– Да, конечно, – машинально ответила Джой. – Я понимаю.
Он надел пальто и вышел. И только тут до Джой дошел смысл его слов. Она-то ведь с ним не чувствовала себя одинокой, считала, что они вдвоем. А для него ее присутствие ничего не значило. Быть с ней или одному – для него все равно. Джой вдруг осознала, что в тот же день, когда она потеряла мать, она потеряла и отца.
К счастью, Иви и Дик были дома. Джой добралась к ним на такси. Ее тепло встретили и окружили заботой. Они втроем разместились на огромных матрасах, лежавших прямо на полу, курили «травку», пили вино и рассуждали о смерти, о том, почему люди так легкомысленно избегают разговоров на эту тему, почему страдания и скорбь могут исцелить душу, и о многом-многом другом. В конце концов они накурились и выпили достаточно, чтобы договориться, что отныне будут жить втроем, любить тоже втроем и делиться друг с другом всеми мыслями, которыми захотят поделиться. Джой почувствовала себя легче, – наверное, расслабилась.