Десятилетия. Богатая и красивая

— Я не знаю… — с сомнением произнес Коул. Он говорил, что хотел постоянных отношений, но когда Данте выразил это словами, Коул почувствовал, что он опасается. Это будет серьезное обязательство, а Коул всегда избегал обязательств. Для него обязательства означали взросление, а взросление означало старение, потерю свободы, утрату свежести, скуку, отказ от творчества, которое было для него важнее самой жизни. Для Коула обязательство означало конец всего, и он испугался. Он запаниковал и попросил отсрочку. — Мне нужно подумать.
— Мы не становимся моложе, — говорил Данте, все более остро ощущавший возраст.
Данте думал об обязательствах не как о потере, а как о приобретении: стабильности, устойчивости в жизни, безопасности и свободы изменяться рядом с кем-то, кто тоже изменяется. Он был разочарован, что Коул не был, как он, готов объединить их жизни. Но он не хотел заставлять Коула принимать на себя обязательства до тех пор, пока он сам не будет готов к этому. Данте осознавал, что Коул, как и все, кого он хорошо знал, независимо от того, были ли они гомосексуальны или гетеросексуальны, так или иначе были ранимы, чего-то боялись, даже если шрамы были хорошо спрятаны, а страхи незаметны.
— Я все понимаю, но я боюсь… — сказал Коул, тоже отдающий себе отчет в том, что время проходит, — я никогда ни с кем не жил. Я и хочу перемен, и боюсь их панически. — Коул помолчал. — Ты можешь понять?
— Конечно, — ответил Данте.
— Ты не покинешь меня, Данте? — спросил Коул, вдруг заволновавшись. — Только потому, что я не могу сразу сказать «да»?
— Нет, я не покину тебя, — ответил Данте. Он был очень разочарован, но его чувства к Коулу были сильны. Он не мог забыть о них, потому что он не получил того, что хотел, в ту же минуту. — Я не собираюсь уходить.
Коул почувствовал облегчение. Ему не нужно было ничего говорить, выражение его лица само говорило о том, что он чувствовал.
— Ты едешь домой в Тоскану на Рождество? — спросил Коул.
Родители Данте были еще живы, и он был очень к ним привязан.
— Я езжу туда каждый год, — ответил Данте. — Я надеялся, что ты поедешь со мной. — Данте хотел познакомить его со своими родителями. Он никогда этого не делал раньше. Хотя его родители, конечно, знали о его сексуальных предпочтениях, они давно признали их, хотя и с обреченностью.
— Роман Барток пригласил меня поехать с ним в Каир, — сказал Коул, огорченный тем, что ему приходится дважды отказывать Данте. — Я там никогда не был, и мне хочется поехать.
— Значит, на праздники мы не увидимся, — грустно произнес Данте.
— Я уже обещал ему, — сказал Коул. Ему тоже стало грустно при мысли о праздниках без своего любовника. — И я хочу поехать. Меня всегда привлекали египетские мотивы. Я думал, что у меня могут появиться какие-нибудь идеи. Я думал о том, чтобы подготовить египетскую коллекцию… мебели, например, или узоров для тканей.
— Это хорошая мысль, — согласился Данте. Как всегда, Коул поражал своей способностью придумать что-то новое, что-то свежее. Данте позавидовал его творческой способности. Уже было поздно, и Данте выбросил в мусорный контейнер упаковочную бумагу от сэндвичей и разовые стаканчики для кофе. Собираясь уходить, он произнес: — Счастливого Рождества, Коул. Я искренне говорю это.
— Счастливого Рождества, — ответил Коул, и на мгновение ему захотелось сказать Данте, что он отменит поездку в Каир, что он хочет провести праздники с ним. Но он не был готов взять на себя такое обязательство. Он хотел поехать в Каир, и, в конце концов, когда Данте уходил, он сказал ему: — Давай вместе пообедаем в первый же вечер, как вернемся в Париж.
В тот день Данте шел по парижским улицам со счастливой уверенностью, что их отношения вовсе не подошли к концу, а, наоборот, приблизились к новому началу.
В Каире связь, которая началась скандалом, закончилась жестокостью.
Стамбул соединяет в себе черты Востока и Запада, Каир — Ближнего Востока и Африки, Средиземноморья и Нила, культ Изиды здесь переплетается с поклонением Аллаху. Европейцы чувствуют себя в изоляции в каирском многоязычье, в этом шумном и одновременно непроницаемом для посторонних мире. Романа Бартока привлекали и арабское гостеприимство, и жестокость, ореол фатализма, пышные похоронные традиции. Бартоку нравилось вдыхать проникающие повсюду ароматы экзотических специй, свежемолотого кофе и благовоний, получаемых из цветов, специально выращиваемых в садах Фаюмского оазиса. Его интересовало богатое прошлое, плодородие дельты Нила, дающей с помощью ирригационных систем, изобретенных в древности, водяных колес, все еще приводящихся в движение волами, три урожая в год; вызывали любопытство путешествия бедуинов от оазиса к оазису, нищие, демонстрирующие свои уродства в надежде получить мелкую монету. Роман даже имел квартиру в Каире. Расположенная на верхнем этаже в бывшем королевском дворце между Британским посольством и мостом Эль Тахрир, квартира Романа выходила окнами на Нил, где фелуки, арабские лодки с экзотическими тонкими треугольными парусами, сновали по коричневым водам реки, образуя столь же плотный транспортный поток, как и людской, движущийся по улицам и переулкам самого Каира. На противоположном берегу были видны густые зеленые тахрирские сады.
 
— В Египте нет ничего нового, — говорил Роман. — Искусство, наука, архитектура — у египтян все было, или они это изобрели. Они все уже видели. Египет — это единственное место, где я чувствую себя таким, как все. И я хочу быть обычным, никаким, одним из многих!
Роман пригласил в Каир Джей Джей и Йейла, и вместе с Коулом они образовали группу из четырех человек. Они переночевали в Каире, а затем на нильском пароходике отправились в Луксор, бывшие Фивы, столицу древнего египетского государства. Сам Роман был их гидом по Луксорскому храму, открытому двору и залам с колоннами, часовням и святилищам солнца; он сопровождал их в расположенный недалеко Карнак, в великий храм Амона-Ра, построенный фараонами Двенадцатой династии, расширенный и прекрасно украшенный последующими поколениями.
— «Только число песчинок, — произнес Роман, цитируя Гомера, — превышает богатства Фив». Вы должны представлять себе, — продолжал он, — то, чего уже нет: украшения из золота и серебра, золотые пластины на шеях, горящие на солнце и видимые издалека, обелиски из розового гранита и украшения из драгоценных и полудрагоценных камней. Вы должны представить аромат ладана, увидеть позолоченные лодки богов, качающиеся на плечах жрецов, услышать шум огромной толпы, охваченной религиозным экстазом.
— В других местах история измеряется сотнями лет. В Египте она измеряется тысячелетиями, — закончил Роман. — В Египте, в отличие от Запада, смерть является частью жизни. Подобное отношение делает все возможным, дозволено все: нет ничего, чего нельзя было бы простить.
Но Роман ошибся, потому что именно в Каире произошло то, чему не могло быть прощения.
В Каире Джей Джей открыла удовольствия утаивания. Она последовала примеру арабских женщин и заказала себе платья и головные уборы из тонкого белого египетского хлопка. С лицом, закрытым по самые глаза, подведенные арабской краской для век, купленной в парфюмерном магазине в Эль Халили, она двигалась молча, незаметная для других, но внимательно наблюдающая за всем, что происходит вокруг.
В Каире, через пятнадцать месяцев после смерти Сергея, Джей Джей плыла по течению, одинокая, стыдящаяся. Она была матерью ребенка, которого никогда не видела; она была любовницей человека, который хотел других мужчин. Она дважды виделась с Александром после Болье, и ей стало до боли очевидно, что он больше не любит ее: он не говорил о любви, никогда не целовал ее в губы. Когда он ласкал ее, она чувствовала, что он следует лишь зову плоти, который он ненавидит, но перед которым не может устоять.
Данте уже не жил с ней, к концу августа Джей Джей почувствовала, что ему не терпится уйти. Сейчас он снимал квартиру, предпочитая жить один. Это было неприятие, которое причиняло особую боль; если бы он нашел кого-то другого, Джей Джей могла бы понять. Но покинуть ее для одиночества, этого она не могла понять. Нельзя сказать, что Джей Джей обвиняла Данте в чем-либо. Дело, вероятно, было в том, что внутри ее была пустота, которую требовалось чем-либо наполнить. Она не могла этого требовать от мужчины, который был ее другом.