Пуанта (СИ)

— Где он живет?
— Зачем тебе?
— Потому что я на сто процентов уверена, что Макс сейчас там. И…Ален… — тихо шепчу, глядя ей в глаза, — Я боюсь, что все кончится очень плохо…
Макс; 31
Я иду четким шагом по длинному, мраморному коридору, разнося эхо, наверно, по всему дому. Первым делом я заехал в офис, чтобы закончить все дела. Подписал бумаги. Теперь, абсолютно все, что у меня есть, принадлежит ей и моему сыну — это правильно, но сложно было подписывать заявление о разводе. Это правда было сложно, а выхода нет. Даже если я выберусь живым из этих катакомб, то, что я услышал…Амелия права. Все опять неправильно, я снова облажался. Жаль, что по-другому просто не умею. Наверно правы все-таки психологи, когда говорят, что дети учатся выстраивать отношения с самого детства, а когда не видят «нормальную» модель, прокляты повторять ошибки. Я просто не умею и не знаю, как нужно делать правильно.
Сейчас я еще могу анализировать, и когда я вспоминаю три главных женщины в моей жизни, понимаю, что ни с одной у меня никогда не было «обычных» отношений. Ксения — с ней мы познакомились, когда нам было четырнадцать. Ее перевели к нам из Лондона, и, как все детские отношения, наши начались просто. Не было ничего, кроме: ты мне нравишься, ты мне тоже.
Лилиана? Там все было слишком сложно. Она построила целый план по моему завоеванию, и, думаю, в конечном счете, это все уже было не про чувства, а скорее закрытый гештальт: я добилась, до свидания.
Амелия…моя маленькая девочка. Из всех, кого я когда-либо встречал, только ее любил и всегда буду. Но, как ни крути, она права — все между нами неправильно, не так это должно было быть. Я бы хотел, чтобы у меня было больше времени, хотел бы ей доказать, как она ошибается, но еще больше хочу защитить ее. Ее безопасность для меня на первом месте, и, клянусь, никто больше к ней не приблизится и на пару шагов, поэтому толкаю двустворчатые двери и захожу в холодный, просторный кабинет своего бывшего тестя.
Малиновский сидит за столом и что-то пишет. Этот человек всегда вызывал во мне какое-то странное чувство, будто ты и не с человеком вовсе разговариваешь, а с роботом. Говорит словно "сквозь тебя", и, не смотря на внушительный возраст и казалось бы немощность, он — воплощение силы и твердости характера. Стальной такой, от которого несет могильным холодом.
— Добрый вечер, Максимилиан, — говорит тихо, я слегка щурюсь.
Я сразу понял, кто это был на самом деле. Стоило услышать про желтые тюльпаны — уже знаю: это Ксения. Марина бы не стала, она во-первых, в действительности не способна на такое, во-вторых, слишком сильно меня любит, и в-третьих, не может иметь детей. Для нее это больная тема, поэтому мы никогда об этом не говорим, и именно поэтому в свое время отец окончательно отступил от идеи выдать ее за какого-нибудь политика.
— Даже не знаю добрый ли он.
— Что так?
Усмехается. Я вижу эту мерзкую усмешку на его роже, и аж дергает, но я держу себя в руках, прохожу к креслу и сажусь.
— На мою жену напали.
— У тебя уже есть жена? Не знал.
— Давайте больше не будем притворяться. Это были вы.
Малиновский кладет ручку на стол, отклоняется и складывает руки, медлит, словно наслаждается, а потом кивает.
— Да.
— Зачем?
— Зачем?! Ты серьезно?!
— А похоже, что я шучу?!
— Ты опозорил меня.
— Мы с Ксенией расстались добровольно.
— Да ну? Чья это была инициатива?
— Она знала, как обстоят дела. Я ей не врал.
— И?
— И?! Если ее что-то не устраивало, она могла отметить свадьбу, а не выходить за меня. У нее был выбор, а ты пытался убить моего ребенка, ублюдок.
— И убью, — рычит, подаваясь вперед, — Что?! Думаешь, что это конец?! Я убью твоего выродка, чего бы мне это не стоило…
Бьет красным в глаза. Я вскакиваю и наставляю на него пистолет, но в ответ получаю лишь очередную усмешку.
— Мальчик, спрячь эту пукалку, подожми хвост и вали к себе. Завтра мы начнем войну, на которую ты хотя бы в теории способен. Выстрелить ты не способен в принципе и…
  
Отжимаю предохранитель. Малиновский на миг замирает, словно оценивает, словно наконец прозрел, молчит еще пару долгих секунд и наконец шепчет.
— Если ты выстрелишь, моя охрана тебя отсюда живым не выпустит.
— Зато моя семья будет в безопасности.
Нажимаю на курок. Мне не жаль, когда я делаю это, когда повторяю, снова и снова. В ушах и перед глазами стоит его рожа: холодный, решительный взгляд, ядовитый тон, опасность. Я словно чувствую ее, как облепляет со всех сторон и толкает вперед: я должен защитить свою семью, чего бы мне это не стоило.
Он испускает свой последний вдох. Царственный, сильный, а все мы в конечном счете перед лицом смерти одинаково жалкие. Я на эту мысль усмехаюсь, а потом вдруг пошатываюсь — что-то мне не хорошо, но это не тошнота. Опускаю глаза и понимаю: точно…перед смертью все мы одинаково жалкие — на моей белой рубашке расползается огромное красное пятно.
«Я и не заметил…» — думаю со смешком, а потом падаю на пол.
Где-то вдалеке раздаются выстрелы, слышу топот, но это уже как будто и не со мной вовсе — я медленно теряюсь, словно уплываю. Вдруг жесткие пальцы встряхивают, и я когда я медленно открываю глаза, то сталкиваюсь с ней.
— Макс, не смей вырубаться!
Голос не ее — слишком грубый, мужской, и тащить меня на себе Амелия вряд ли сможет.
— Артур…
— Да, твою мать, — он тянет меня куда-то, а я еле языком шевелю.
Ноги сейчас, точно два бесполезных отростка — волочатся и мешают.
— Макс, очнись!
Снова встряхивает, и я силюсь открыть глаза, как раз когда он опускает меня куда-то в угол.
— Я сейчас отойду, — присаживается напротив и горячо шепчет, — Там еще остались его люди. Ты должен пообещать, что не потеряешь сознание.
— Я…не могу…
— Знаю, сынок, ты должен. Тебе сильно досталось, но ты сын своего отца, а значит выдержишь.
— Я…дышать сложно…
— Возможно у тебя пробито легкое.
Хриплю в подтверждение, а глаза, как будто свинцом налиты — закрываются.
— Макс! — сильная оплеуха, — Держись!
— Глаза…они сами…
— Ты любишь ее?
— Что?
— Мою дочь. Амалию. Ты ее любишь?
— Амелия… — откашливаюсь, — Я никогда не перестану…
— Ты этого для нее хочешь?! Чтобы она хоронила тебя?! Она этого не переживет!
Открываю глаза и вижу на его лице тревогу, а сам шепчу еле слышно.
— Простите меня. За все. Я…я не хотел.
— Если ты действительно хочешь, чтобы я поверил — держись за нее и не смей закрывать глаза, твою мать.
— Она — любовь всей моей жизни…
— Тогда докажи это делом, а не трепом! Не. Закрывай. Глаза.
Он уходит быстро. Я не понимаю, что происходит, такое странное состояние, будто я пробыл на аттракционе трое суток подряд, если не больше, не слезая. Все крутился, крутился и крутился…Вроде слышу звуки ударов, выстрелы, ор — а все растворяется. Но я не закрываю глаза. Приложив максимум усилий, я концентрируюсь, считаю, а на три каждый раз моргаю — так я хотя бы все еще в реальности, а не в плотном, густом кошмаре.
— Молодец! — Артур возникает из ниоткуда, подхватывает меня и поднимает, — А теперь на выход.
— Подожди… стой…
— Нельзя. Я вызвал вертолет, он скоро будет тут.
— Передай ей…передай, что я люблю ее. Правда. Не врал. Я никогда не врал ей о чувствах — я ее только любил всегда.
— Ты сам ей скажешь.
— Я могу не успеть. Просто…передай. Передай, что я благодарен за наш август и нашего Августа. Она поймет.
Мы выходим на улицу. Холодный, вечерний ветер бьет прямо в лицо, и я вдруг понимаю, что меня трясет. Артур смачно матерится, кажется, а потом снова сажает меня, прислонив к чему-то твердому.
— Посиди. Снова не закрывай глаза, помнишь же? У меня должен быть адреналин в машине и…
Слышу визг тормозов. Силюсь, чтобы сконцентрировать внимание, но меня слепит яркий свет. На секунду мне становится страшно, что из-за меня она лишится отца — я почему-то думаю, что это какая-то поддержка или типа того, но потом слышу Артура.