КОМ 3 (СИ)

— Чего она написала-то хоть? — озабоченно спросила матушка.
Я отмахнулся от этого вопроса:
— Она сейчас где?
— Так у себя, — ответил батя. — В тот же день сказалась больной. Не выходит, лежит. Дитё покормит и Малаше отдаст. Мать ей еду собирает подносами, так она ничего не ест, считай. Мы-то и думали, что она впрямь разболелась, доктора вызвали — не пустила. Тогда и тебе написали, на второй же день, — это письмо, понятно, до меня ещё не дошло.
Я зажмурился, пытаясь собрать в целостную картинку всё услышанное… Бред. Ну, бред же!
— Мать пыталась сходить с ней потолковать, — тревожно добавил из темноты батин голос, — так она теперь всё время запирается. Няню только впускает, когда время кормить.
Сидеть и слушать было больше не в моих силах. Я подскочил и бросился в нашу с Серафимой половину. Вся толпа, понятно, бросилась за мной.
— Нет! — я хмуро развернулся к ним. — Вы не ходите! Я хочу наедине с женой переговорить.
Но, поднимаясь по лестнице, я услышал, что кто-то всё равно тихонько идёт следом. Да и хрен с ними! Тут с Симой бы разобраться, а уж остальные потом…
НЕТ УЖ, МЫ ОБЪЯСНИМСЯ!
Первая дверь в малую гостиную была открыта и за ней обнаружилась испуганная няня, похаживающая по комнате с ребёнком на руках:
— Поди-ка в столовую! — велел я. Вдруг шум будет, испугается дитё.
Сам подошёл к двери и несколько раз решительно стукнул.
Тишина.
Постучал ещё, громче, да дверь подёргал — ничего.
— Батюшки! — тихо всхлипнула на лестнице маман. — Как бы она с голоду сознание-то не потеряла…
Как услышал я — будто забрало упало. Чисто бык, который вдруг в ярость приходит! Как шарахнул в ту дверь плечом — только дощечки затрещали!
На лестнице услышали, конечно, что я двери ломаю — заахали, посунулись в малую гостиную — мне уж плевать было. Вломился в спальню тараном.
Серафима вскрикнула и села на кровати — бледная, с растрёпанной косой, в домашнем платье. Быстро взяла себя в руки:
— Подите прочь, Илья Алексеевич, я не желаю вас видеть!
Я разбитой створкой за собой хлопнул:
— А я, знаешь ли, на курьерском примчал специально, чтоб с тобой поговорить! Выяснить: чего это любимая моя с ума сходит?
— Это я⁈ — ах, какая же она стала красивая сердитая! Я сделал шаг к кровати, и она отчаянно вскрикнула: — Не подходите ко мне! Этоя́с ума схожу⁈
— Ну, не мне ж блажь пришла разводные письма присылать!
— Ах вы, мерзавец! Убирайтесь вон! Я не буду с вами разговаривать!
— Нет уж, мы объяснимся, и объяснимся сейчас! Иначе, боюсь, впору доктора по душевным болезням вызывать!
Она посмотрела на меня с яростью:
— Я получила письмо. Неопровержимо доказывающее, что в Новосибирске вы не только учитесь, а всё своё свободное время проводите в домах терпимости и прочих злачных местах!
— В домах терпимости? — я аж перекосился от брошенного обвинения. — Да что за чушь?
— Чушь⁈ А это⁈
Она резко взмахнула рукой, и с прикроватного столика веером разлетелись фотографии. Одна из них почему-то наиболее кинулась мне в глаза. Верно, потому что на ней мы с Иваном были изображены крупно, почти одни лица. Он, едва на ногах стоящий и я, со зверской перекошенной рожей, потому что на улице полезли с вопросами про курево заморское, а мне и так тащить товарища неудобно было. Это даже помню, где было. То первое место, где я знакомицу со Средней Азии встретил. Хорошо мы тогда приняли, Иван раскис изрядно…
— А ведь они твоё, Вань, варьете бл*дюшником называют… — сказал я довольно громко, полагая, что из соседней комнаты через разломанную дверь всё так и так слышно.
И не сказать, что эти неизвестные «они» сильно ошибались. Но я-то туда не за бабами гулящими ездил! Так обидно стало, честное слово…
— Я ведь даже ни одну из них не потрогал ни разу, хоть вились они вокруг меня, как ведьмы на шабаше!
— А ведь, выходит, я во всём этом казусе виноват… — Иван прошёл мимо нас и присел возле разбросанных по полу фотокарточек.
— Кто этот мужчина? — сердито спросила Серафима. — И почему он находится в моей спальне?
  
— Прошу прощения, сударыня, — Иван хмуро перебирал фотки, — но дело приобретает не только частный, но и государственный оборот. Поскольку, явно, первоначальной целью был я…
— Это Великий князь Иван Кириллович, — сказал из-за спин домашних Хаген, который стоял дальше всех, у самой двери на лестницу.
Родители мои обернулись к нему, как к пострадавшему рассудком:
— Уж Ивана-то Кирилловича я бы узнала! — с укоризной сказала матушка. — Такой представительный молодой человек, с бородой. Да хоть на календаре у меня в комнате посмотреть, там всё императорское семейство с подписями.
— А как же! — пробормотал Иван, который всё разглядывал фотоколлекцию. — Специально для парадных съёмок отращивал, чтоб потом меньше узнавали, — он поднялся: — Господин Ярроу, могу я попросить вас об одолжении? Найдите какой-нибудь лоток или коробочку, что ли. Нам нужно собрать это, для службы безопасности.
Да уж, если кто-то может фотографировать Великого князя и его окружение почти в упор — значит, в наружке огромная дыра. А, может, и в личной охране предатели.
Иван Кириллович оправил мундир и скорбно, почти торжественно обернулся к Серафиме:
— Госпожа Коршунова, я должен принести вам мои глубочайшие извинения. Имея подозрения о неблагонадёжности своей охраны, я просил вашего мужа сопровождать меня, легкомысленно не подумав, какой урон это нанесёт его репутации.
— И впрямь, Великий князь! — громким шёпотом ужаснулась матушка.
Оказывается, Марта сбегала и принесла-таки тот календарь, и теперь они сличали копию с оригиналом, прикрывая бороду на картинке пальцем.
— Да хоть сам император! — сердито выкрикнула Сима. — А это? Это что⁈
На столе обнаружилась ещё и та злосчастная газетка, пропечатанная после «Красной Аиды» — со мной и княжной Гуриели, где я расписан был как новый поклонник.
— А это… Вы позволите? — Иван вытянул у Серафимы из руки газетку. — Это тоже следует присовокупить к фотографиям, поскольку является поклёпом и, возможно, попыткой расстроить мой будущий брак. Эта барышня на фото — моя невеста, — на самом деле, там совершенно было непонятно, Соня меня обнимает или Маша, но Иван недрогнувшим голосом заявил: — Здесь она несколько вышла за рамки этикета, но вы могли бы сделать снисхождение. Всё-таки нас всех и её только что чуть не убили инкские террористы, а вас супруг был одним из спасителей. И, хоть обстоятельства нашего знакомства и досадны, я со своей стороны приглашаю вас, Серафима Александровна, вместе с вашим супругом на наше с княжной Гуриели торжественное венчание и прочие свадебные мероприятия. Рассылку официальных приглашений канцелярия начнёт на следующей неделе, но считайте, что оно у вас уже есть.
Серафима смотрела круглыми глазами на Ивана… перевела взгляд на меня:
— Так ты мне не изменял? — и слёзы огромными горошинами: кап, кап…
Господи! Сгрёб я её в охапку и давай целовать.
— Что ж мы… — матушка приободрилась. — Иван Кириллович, пройдёмте! Такой гость в моём доме, а я даже чаем не напою⁈ Марфуша, беги, неси пирог…
Так они на лестницу все и выдворились, и двери за собой прикрыли.
И пока вся семья чинно пила чай с Великим князем, я окончательно мирился с женой, убеждая, что люблю её — одну единственную. Самым древним и действенным способом убеждая. Надеюсь, что у меня получилось достаточно хорошо.
А потом мы мчали назад, тем же курьером, который ожидал нас на спец-стоянке военно-воздушного порта.
КОМПРОМАТ
Коек в маленьком курьере не было предусмотрено, но кресла оказались довольно удобными, откидными. Чувствуя, как тяжелеют веки и меня наконец-то окончательно отпускает, я вдруг засмеялся.
Иван, в кресле через проход тоже уже пристроившийся подремать, сразу приоткрыл один глаз:
— Чего ты?
— Вот тебе и «Летучая мышь».
— Да уж, таких страстей на сцене не увидишь.