Простолюдин (СИ)
Он еще что-то бубнил о сияющих символах и к концу речи в самом деле начал задыхаться. С моей точки зрения, круг скорее символизирует дырку, чем какое-то сияние, но меня больше интересовали цели этого костюмированного Братства и пути их достижения. Однако мне не позволили удовлетворить любопытство. Допрос продолжался.
Я поведал о дуэли с Жужмуйским и о визите императора на мой атолл — естественно, в самых общих чертах, избегая конкретики. О причине моего пребывания на каторге я сказал лишь, что вызвал неудовольствие императора; они попытались выудить из меня больше информации — и отступились, не выглядя при этом шибко недовольными. Кажется, я вел себя как надо. Впрочем, это было нетрудно. Меня лишь раздражала театральность действа: костюмы, декорации и некоторая напыщенность в речах собеседников. Интересно, думал я, эти клоуны действительно на что-то годны?
И я отвечал себе: эти — может, и нет. Но должны быть другие. На прощупывание вряд ли пошлют ферзей, для этой работы хватит и пешек.
Тем временем факелы начали гаснуть. Последний из них уже догорал, когда третий мой собеседник внезапно взмахнул рукой — и в глаза мне ударила такая вспышка света, что я временно ослеп. А когда зрение вернулось, я обнаружил, что стою один на бетонной площадке, штукатуры исчезли, сверху капает, а последний факел едва чадит. Бормоча себя под нос ругательства, я вынул его из кольца и, ежась от холода, поспешил вон из пещеры.
Разумеется, факел погас на полпути. Я попытался двинуться вперед ощупью и даже одолел ступени, но дальше пришлось остановиться: очень, знаете ли, не хотелось разбить себе нос о сталагмит или провалиться в какую-нибудь дыру. О карстовых колодцах я знал лишь понаслышке и вовсе не хотел познакомиться с одним из них поближе. В конце концов меня вывел наружу пилот, явившийся с фонарем в одной руке и повязкой в другой. Я позволил вновь завязать себе глаза и был очень рад выбраться на вольный воздух. Не знаю, какие выводы сделали штукатуры и был ли я признан годным для того, чтобы приоткрыть мне некоторые секреты Братства и тем самым установить союзнические отношения, но знаю одно: в тот момент я был просто счастлив. Ощущение солнечного тепла на коже лица, восхитительный запах живой хвои… что еще нужно?
Пожалуй, только одно: поменьше выпирающих корней и булыжников под ногами. Я споткнулся.
Растяпа-пилот очень неловко попытался предотвратить мое падение — и не предотвратил. С повязкой на глазах я нырнул вперед и приземлился на что-то очень твердое. Ниже колена в правой ноге вспыхнула такая боль, что я дико заорал и на время отключился. Дальнейшее помню смутно: понемногу возвращающееся сознание, кроны сосен над головой, ласковый ветерок, каких-то людей с носилками и безумный ужас при мысли, что меня сейчас будут ворочать. При наложении шины я вновь потерял сознание.
9
Быть излишне самонадеянным — самое глупое в мире занятие после поедания мышьяка на пари. Я почему-то решил, что уже приспособился к условиям жизни на Земле и могу равняться со средним землянином моих лет, разве что устаю быстрее. Наивный! Сказано же мне было: никогда ты не приспособишься, дружок, и не мечтай. Мышцы можно нарастить и вылепить из себя Аполлона, если не Геракла, но кости останутся костями лунного жителя, максимум слегка окрепнут на фоне тренировок и особой диеты. А что такое «слегка»? То же самое, что «недостаточно».
При ударе об острый выступ валуна я сломал обе кости голени — большеберцовую и малоберцовую. Перелом был закрытый, поперечный, со смещением. Радости мало. Оставалось только утешать себя соображением: могло быть хуже. Да, но могло быть и лучше, если бы не раззява-поводырь и не идиотское место для первого контакта со штукатурами!
Можно было ожидать, что меня переправят обратно в колонию, — ан не тут-то было. При наличии средств нетрудно превратить в больничную палату любую конуру, не то что уединенный домик в горах. А средства у штукатуров были. Имелись и специалисты: вначале меня пользовал некий тип, вероятно медик. Одурманенный обезболивающим, я плохо запомнил его. Затем он испарился, передав заботу обо мне киберам и челяди. Челядь кормила меня и выносила судно, а механический эскулап делал инъекции и каждый день подкручивал винты на модерновом варианте испанского сапога, охватившего мою голень. Уж не знаю, какой химией помимо кальция и фосфора он потчевал меня, но уже через три дня мне было разрешено ненадолго вставать, чем я и воспользовался. Было больно, порой даже очень. И все же лучше терпеть боль, чем целыми днями валяться на койке, развлекаясь лишь просмотром теленовостей со всего мира.
В них содержалось то же, что и всегда: торжества по такому-то и сякому-то случаю, императорская милость и немилость, пожалования и разжалования, светская хроника, дуэли, тяжба между герцогом Камчатским и князем Чукотским из-за какого-то клочка лесотундры, хозяйственные успехи там-то и сям-то, спортивные состязания, климатические неурядицы, новинки моды и бла-бла-бла. Интереснее было смотреть в окно на природу. Хотя тоже надоедало.
Скромный домик прилепился к склону лесистой горы. По стенам, сработанным из ракушечника, карабкался плющ. Как и все леса, горы, степи, поля, сады и виноградники этого полуострова, домик принадлежал герцогине Таврической. Впервые упомянув ее имя, слуга отвесил низкий поклон куда-то в пространство. Он бы и шапку снял, если бы имел дерзость войти ко мне в шапке. Но до него довели, что я барон, несмотря на то, что я теперь и сам не знал, кто я в чужих глазах. Указа о лишении меня титула вроде не было, значит теоретически я все еще числился бароном. А на практике — кто знает.
Кроме меня, понятно. Я-то твердо знал, кто я такой.
На пятый день с самого утра челядь забегала, как ошпаренная. Яснее ясного: ожидался приезд начальства. Наверное, оно решило, что прогрессивная терапия уже довела меня до кондиции, при которой беседовать со мной имеет смысл. Того же мнения придерживался и я — надоело предаваться не очень-то конструктивным размышлениям. Этим я мог бы заняться и в колонии.
Только мне и не хватало зачахнуть от безделья и остаться в памяти людей каким-то, прости господи, бароном Тахоахоа. Дело мне дайте, дело!
Я ожидал давешних клоунов в масках и плащах, а явилась дряхлая старушенция. Она помещалась в инвалидной коляске на колесиках, снабженной также лапками для преодоления ступенек и неровностей рельефа. В данный момент лапки были поджаты за ненадобностью. Впрочем, не нашлось работы и колесам: ливрейные слуги бережно внесли коляску со старухой на руках, словно величайшую драгоценность. По-моему, они даже не дышали. Разодетый в пух и прах мажордом нараспев произнес торжественным оперным баритоном: «Ее светлость герцогиня Таврическая!» — и удалился, пятясь по-рачьи. Филигранно поставив коляску на пол, челядь также включила реверс и с низкими поклонами засеменила задом наперед. Старушка была, по-видимому, строгих правил и с вассалами не миндальничала. Я вспомнил чей-то давний совет: если не держать дворян в ежовых рукавицах, они позабудут всякое приличие. Та еще публика, палец им в род не клади — откусят и еще заявят, что они тоже люди и в своем праве. Кошмар!..
Что мне было делать? Я привстал насколько смог и поклонился. Герцогиня ответила едва заметным кивком, да и то не сразу. В течение нескольких секунд она изучала меня, а я — ее. Первое впечатление: маленькая и тощая, в чем душа держится. Перенося ее, хотя бы и вместе с коляской, слуги не рисковали надорваться. Одета просто и дорого. Какой-то чепец на голове, не скрывающий седину в волосах, маленькое личико без следов косметики, безгубый рот, нос крючком, а морщин немного — видимо, пожилая леди долгое время молодилась и выглядела как фарфоровая, а потом бросила. Похоже, еще не совсем выжила из ума. Что может быть хуже старой кокетки?
Все равно я приготовился сделать скидку на дряхлость. И зря. За едва заметным кивком не последовало ни дежурной фразы «рада вас видеть, барон», ни «немедленно покиньте мои владения», ни вопросов о том, как себя чувствуют мои переломы. Она просто заявила довольно-таки скрипучим голосом: