Игры, в которые играют боги

Это что еще такое?!
Холодный и тяжелый ужас охватывает мои конечности, я не могу пошевелиться, не могу говорить. Я бы очень хотела, чтобы одной из моих травматических реакций не был порыв замереть на месте.
Неверие пробегает по чертам Зевса.
– Будь я проклят, – бормочет он, а потом тычет в меня обвиняющим пальцем. – Ты то дитя, что я проклял в своем храме? Недостойная любви?
  
Вот хрень. Теперь он вспомнил?
Я поднимаю руки вверх в знак капитуляции и полностью поворачиваюсь к богу.
Он смеется, и это бесконтрольный смех. Потом начинает бормотать и ходить туда-сюда. Что-то вроде: «Если он все время знал, значит, он планировал стать царем».
Пока бог отвлечен, я катаю последнюю жемчужину между пальцев, по сантиметру приближаясь к Церберу. Я заберу его с собой. К Стиксу, разумеется. Может, Харон ему поможет.
Я медленно тяну пальцы к голове Цера.
– Нет… – Зевс круто оборачивается ко мне, и его брови резко сдвигаются – настолько гневно и мрачно, настолько злобно, что его лицо, почти мальчишеское в своей красоте, становится искаженным и вызывающим ужас. – Я не могу позволить ему победить.
Я даже не могу заметить движение, настолько быстро Зевс выбрасывает руки, и вот он уже с ног до головы покрыт броней. Мой смертный разум и тело слишком медленно реагируют, когда молния срывается с его пальцев и бьет меня прямо в живот.
И когда мощнейший «бабах» и палящая вспышка света сходят, я не мертва.
Пока нет.
Я лежу на земле, кашляя кровью. Металлический привкус во рту – единственное, что кажется реальным. Я пока даже боли не чувствую.
Я смутно осознаю, что удар впечатал меня в Цербера. Из-за сокращающегося горла каждый мучительный вдох превращается в агонию. Не нужно смотреть на живот, чтобы понять: все плохо. Накрыв его руками, я чувствую широкую рану, и кровь выплескивается из меня с каждым ударом сердца – слишком быстро. Я теряю слишком много крови. Слабость и тяжесть завладевают моими конечностями и замедляют разум.
«Аид. Где ты?»
– Лайра…
Цербер.
– Я… еще… здесь, – умудряюсь прошептать я. Кажется. Я не уверена, что у меня работает голос.
Я все еще сжимаю в руке жемчужину. Закрываю глаза, зажмуриваюсь. Я мертва. Я уже это знаю, но, может быть, сперва я смогу помочь псу. От этого меня не излечит даже Стикс. Недостаточно быстро. Не без новой толики крови Аида, а на это нет времени.
Цер слабо тычет в меня носом, а потом снова падает. И тогда я засовываю жемчужину ему в пасть, вытаскивая руку, покрытую тягучей липкой слюной.
– Думай о Стиксе.
– Нет…
Но он уже исчез.
Я оседаю на землю. Это отняло у меня все оставшиеся силы. Теперь… Я просто буду лежать и умирать. Но я хотя бы сделала что-то хорошее в последние драгоценные секунды. Я тупо пялюсь в светлеющее небо и представляю себе Нижний мир. Скоро я там окажусь.
Аид.
Он будет винить себя за это, когда узнает. Из уголка моего глаза просачивается слеза.
А потом в поле зрения прямо передо мной появляются ноги Зевса. Скорее всего, он собирается закончить работу.
Честно говоря, я все равно предпочту уйти быстро, а не сидеть здесь и истекать кровью.
Я улыбаюсь.
– Ну, давай, ублюдок.
109
Бог смерти
Возможно, несмотря на всю мою браваду, я трусиха, потому что закрываю глаза в ожидании последнего удара.
– Не. Двигайся. Сука.
Мое уже с трудом стучащее сердце запинается. Я знаю этот голос. Этот греховный голос, полный тьмы и сажи.
Аид.
Я влюблена в него.
Персефона не мертва. Я вот-вот буду. И я влюблена в Аида.
Насколько идиотский, кошмарный, богопротивный момент, чтобы выяснить такую херню.
Я заставляю себя открыть глаза, и даже через перекрывающие зрение пятна я вижу Аида, стоящего перед Зевсом. Он в своей жидкой броне, в руке – двузубец, а в стальных глазах – остро заточенная жажда убийства.
Я щурюсь, пытаясь немного прояснить свое пятнистое зрение.
У меня не хватает времени, чтобы заставить затуманенный мозг сосредоточиться. Лицо Зевса искажается от ярости, и он бросается на брата.
Кажется, я кричу.
Но дальше все происходит так быстро, что мое и без того ограниченное смертное восприятие не успевает это уловить. Вот Зевс летит на Аида. И вот он уже лежит на земле, из ушей его течет кровь, а Аид стоит над ним и держит двузубец у горла брата.
Зевс трясется всем телом от ярости… и от видимого страха. От этого он бледнеет еще сильнее, по его коже расплываются красные пятна.
– Собираешься убить меня, брат? – плюет он в сторону Аида.
Аид наклоняется вперед, глаза у него так холодны, что напоминают серебристую изморозь.
– Мы с тобой оба знаем, что я с легкостью могу.
Зевс пытается дернуться, потом останавливается, явно понимая, что в таком случае сам насадится на двузубец.
– Я не дам тебе получить трон.
Даже при том, насколько я плохо соображаю, очевидно, что Зевс в ужасе от такой возможности. Это не истерика из-за проигрыша. Тут что-то еще.
Он и правда настолько боится Аида?
– Афродита рассказала мне. Про Персефону, – говорит Зевс. – Ты собираешься использовать ящик, чтобы освободить ее. Обойти семерых стражей. Для этого тебе нужен трон.
Не знаю, о каком ящике он говорит, но остальное с щелчками встает на свои места рядом с тем, что я уже знаю.
– Ты не можешь, – настаивает Зевс. – Ты снова выпустишь в мир титанов.
Улыбка Аида полна чистой решимости:
– Может быть, я выпущу их только на тебя.
– Ты сжульничал. Тебе никогда не отдадут трон.
У Аида вырывается невеселый смешок:
– Жульничал здесь постоянно только ты. Только за этот Тигель ты уже столько сделал: добавил лишних морских драконов в подвиг Посейдона, убил Нив стратегически направленной молнией, зачаровал Декса убийственной яростью, добавил новые правила в собственный Подвиг и дал Сэмюэлу чары против сирен вместе с моим топором.
– Ложь! – выплевывает Зевс.
– Он говорит правду.
Это что, Зэй?
За спиной Зевса стоит размытая фигура. Я пытаюсь сфокусироваться на ней и на секунду вижу ее очень отчетливо. Зэй держит на цепи Фонарь Диогена – дар Дэ, и Дэ стоит за его плечом.
Фонарь светится.
Я хочу быть в ужасе от того, что Зевс это сделал. В отвращении. Но я слишком оцепенела. Я уже почти мертва. Лежу в луже собственной крови.
Затем знакомый ужасающий хор разрывает ночь; он даже громче, чем шум, исходивший от сражавшихся чудовищ. В вихре перьев и ярости появляются даймоны. Аид отступает, а они подхватывают Зевса под руки и уносят разъяренного бога в небо. Он пинается и кричит, пока они утаскивают его.
– Нет! – орет он. – Аид тоже сжульничал. Он знал про сирен. Ему вообще не надо было давать права играть.
Они игнорируют его, поднимаясь все выше и выше. Последнее, что я слышу, – отчаянный вопль Зевса:
– Он станет смертью для нас всех!
А потом Аид вдруг оказывается рядом со мной.
Он со мной.
Его лицо в нескольких сантиметрах от моего, черты лица плывут, но узнаются безошибочно.
– Лайра.
Я умудряюсь частично приподнять тяжеленные веки.
– Ты… опоздал.
– Мне так жаль. Брат запер меня и даймонов в тюрьме.
Кажется, мы слишком часто этим занимаемся: я умираю, а он в панике пытается меня залатать. Быть смертной – полный отстой. Я издаю стон, мои глаза закрываются, когда он отводит мою руку от живота.
– Гребаные преисподние…
Что ж, плохо. Я и так предполагала, что умираю, но теперь знаю наверняка.
  
Он берет мое лицо в ладони.
– Останься со мной.
Я фокусирую взгляд, стараясь сосредоточиться на нем и только на нем; слабость, боль, все остальное отступают.
Только он.
– Ты заставил меня… не любить тебя… нарочно… – Я кашляю. Слишком много слов, и мое тело не хочет позволять мне их говорить.