Крушение

— А что такое? — забеспокоился Демин.
Алексей Костров огляделся — рядом бойцов не было, и все же помялся, сомневаясь, говорить ли.
— Со мной можете обо всем. Я представитель генштаба, — напомнил Демин.
— Понятно, — мотнул головой Костров, — Может, в Москве там самой Ставке сообщите… Приехал, значит, ну, какого числа мы перешли в наступление? Восемнадцатого… Приехал этот генерал Ломов, сунулся, и дело насмарку пошло. Все шиворот–навыворот! Гонит людей днем. Ихняя авиация висит, ходит по головам каруселью, наших выбивает, как посевы градом, а он одно: наступать! Вот и довоевались, что активных штыков — раз–два и обчелся, — угрюмо закончил Костров.
— Какими же силами сумели взять высоту?
— Если бы только силами, — оживился Костров, — Вызывает меня полковник Шмелев и дает задание: «Ночью проникнуть в их лагерь и вырезать всех!» А должен сказать, в войну–то злость у нас на фашистов накопилась… да и в отместку хотели им за наши дневные потери и неудачи… Вы не поверите, я по натуре… мирный, что ли… крови, бывало, боялся и до сих пор не даюсь медсестрам из пальца кровь брать… неприятно как–то! А в этом бою прямо кровожадность появилась. Все, оказывается, зависит от состояния человека и его назначения. Разгневал нас немец, вот и пусть пожинает. Но я немножко наперед забежал. Отобрались, значит, пластуны. Подоспела ночь. Пугнет немец ракетой, повиснет она в воздухе, а мы лежим не шелохнувшись. И едва потухнет, опять ползем. Добрались наконец, слегка передохнули. Прыгаем в траншею, и пошли в ход кинжалы, штыки да приклады. Верите, до сих пор слышу хруст… Потом не мог прийти в себя: от нервного потрясения, от страха ли — только коленки дрожали. Ну, само собой… Не без этого… волос у меня опалило, — он снял пилотку, показав выгоревший клок. — Не пойму отчего: то ли пламенем, то ли осколком горячим… Зато уж расправились, всех немцев подчистую, и высотой вот этой овладели. Одним словом, выход–то у нас один: надо убивать врагов, иначе они тебя… Ну, мне пора, — заторопился капитан.
Демин, облокотись на стенку траншеи, задумался.
Всякий раз при разговоре с бойцами или командирами, участвующими в ратном деле, он относился к их словам, жестам, малейшим намекам, блеску или хмурости глаз с благоговением, считая каждого побывавшего в атаке, под пулями если не героем, то уж во всяком случае мужественным, рисковавшим жизнью и преодолевшим и пережившим страх близкой смерти человеком. И вместе с тем, говоря с Людьми переднего края, Демин обнаруживал, вопреки своему убеждению, что сражение, большое или малое, с их слов и по их понятию, выглядело вовсе не таким, как оно представлялось вдали от фронта, в тиши штабов, где больше судили умозрительно, поскольку сами не испытали и не пережили опасную й устрашающую неизвестность, которую рождает кровопролитный наступательный или оборонительный бой; в устах же бойцов, непосредственных участников войны, любое сражение выглядело вовсе не таким, каким создавалось оно в воображении далеко от поля боя, — все казалось проще, естественнее, обыденнее, и оттого героизм понимался глубже. «Вот и сейчас, — подумал Илья Данилович. — Простой, обыкновенный капитан, а как своеобразно мыслит. Волос обгорел на голове, а он и не почуял… Раненые не уходят с поля боя… Вот кто вывозит на своем горбу главную тяжесть войны!»
— Приготовиться к отражению ата–а–ки! — раздался до дрожи звенящий голос все того же капитана Кострова, и траншея задвигалась и также быстро напряженно примолкла в ожидании чего–то огромного, нечеловеческого…
  
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
 
Седьмая атака… Кто знает, какой она будет? Похожей на прежние или жестокой до отчаяния? Но и те, прежние, были тяжелыми. Немцы предприняли вначале вылазку одной небольшой группой автоматчиков, пытавшихся по лощине проникнуть к высоте и внезапно ворваться на нее, потом пустили танки, чтобы смять неустроенные позиции русских, — эта затея стоила им двух подожженных танков. Они горели трубным черным дымом. Позднее сам металл занялся белесым огнем, затем огонь стал рдяным, затухающим. Теперь машины стояли, как обугленные скелеты, и ветерок смахивал с них серый окалистый пепел… Неприятель пытался разбить высоту взрывами, стреляя из минометов, полагая этим оглушить русских, не дать им поднять головы. Но когда немецкая пехота пошла в атаку, надеясь без потерь вернуть утраченные позиции, русские — вот уж дьявольски живучие! — не только начали огрызаться, но и не подпустили к подошве высоты ни единого фашиста…
 
На высоте в батальоне Кострова осталась горстка людей — тридцать семь солдат, именуемых в донесениях активными штыками. Помощи неоткуда было ждать, но и покидать в муках добытые ключевые позиции бойцы не помышляли. И, обходя траншею, накоротке останавливаясь у каждой ячейки, Алексей Костров не столько интересовался, есть ли оружие и патроны — хватало трофейных, подобранных у мертвых немцев, — как спрашивал, заедает ли в момент стрельбы ленту у единственно уцелевшего «максима», который трещал, как заведенный будильник, и больше всего занимало капитана настроение людей. Теперь все или почти все зависело от выдержки и самообладания.
— Ну, как, Нефед, устоим? — спросил он у нравящегося ему солдата Горюнова.
— Я же вам сказывал, — ответил тот, — детишек у меня гора, они есть просят.
Костров усмехнулся, но не понял, куда он клонит и сказал:
— Помню, как же, детишек у тебя целая батарея, и они ждут батьку.
— Вот про то и говорю, устоим, значит — домой возвернусь. Настанет такое время…
— Настанет, — поддакнул Костров и, зная, что этот боец в свое время батальон спас, когда немцы подожгли степь, спросил: — Ничего не придумал, как удобнее позиции удержать? Мало нас…
— Мудрено окоротить малой–то силой, а надо, — сказал Нефед и, точно готовясь высказать свои тайные соображения, оглянулся.
Сзади стояли два полковника: Шмелев и Демин.
— Ну–ну, интересно. Говорите, и мы послушаем, — Шмелев жестом руки велел не вставать.
— Дымами их нужно морить. Дымами, — ответил Нефед с тою убежденностью, какая свойственна людям, тертым в жизни и в бедах.
— Как это? — спросил Демин.
— А так… В избе заведутся клопы, их керосинчиком выгоняют. Всякую нечисть, положим, гусениц с яблонь — дымами выкуривают. Немец, он тоже, ежели разобраться, чувствителен. — Нефед Горюнов высказал свои соображения более конкретно: когда немцы пойдут в атаку, надо поджечь степь, особенно опасную лощину, благо, ветерок в ихнюю сторону тянет, и ежели сунутся — задохнутся в дыму и огне.
— А если танки пойдут? — спросил Шмелев, в душе, однако, уже радуясь предприимчивости солдата.
— Танка, когда она одна, — заговорил Нефед, — то страха не возымеет, потому как бандура гремит, а вслепую.
— цто ж, — сказал Шмелев, — надо попробовать.
Если даже из этой затеи ничего серьезного не выйдет и немецкая пехота сумеет пройти, она все равно психически будет подавлена.
Капитан Костров выделил в помощь Нефеду связиста Нечаева. Они сразу же начали готовить пакли, навертывая их на камни, чтобы было удобнее дальше бросать. Нефед пожалел, что нет керосинчику, так бы сильнее горела пакля, и тогда это будут настоящие каменные «огнеметы»!
— Пусть сбегает товарищ в землянку, бутыль с бензином возьмет. Под столом, — сказал Шмелев, и Нечаев, к кому были обращены эти слова, тотчас побежал.
Командир дивизии вместе с капитаном Костровым пошли осматривать позиции. А Демин подсел к пожилому Нефеду, предложил ему папироску, — тот отказался, ссылаясь на то, что от перемены табака бывает сильный кашель, и закурил свой привычный, хотя и злющий самосад.
— Женат? — желая все–таки вызвать его на откровение, спросил Демин.
— Самой собой.
— Тоскуешь? Небось домой охота, под бочок?..
— Само собой, — заулыбался Нефед, — Но бывает и хуже.
— Что хуже?
Нефед прищурился и несдержанно заговорил:
— В чем хуже, интересует? Живет–прозябает в нашей деревне Тимошка, человек работящий, но с изъяной… Какой? Вот послухайте. Женился он перед самой войной. Бабу себе отхватил норовистую. Одним словом, пожар незатушливый. И вот оставляет он ее, а сам на войну. А весною нынешнего года, перед тем как мне призваться, возвернулся. По случаю ранения…