Крушение

Как–то по неезженой дороге мимо мельницы проходила Верочка, неся на палке через плечо ведерко. Густели сумерки, но Паршиков сразу узнал ее в лицо. То ли уморенная ходьбою, то ли потехи ради она присела у пруда, тихого в предвечерье. Посидела немного, наклонилась, окунула руку — теплая и мягкая вода обрадовала ее. Верочка из–за спины осмотрелась: никого нет, покойно кругом — скинула сандалии, почесала коленку, потом шлепнула ногами по воде, опустила их, подоткнув юбку повыше.
Сверху через щель Паршиков разглядел ее белые ноги. «Деваха… Поспела… Да, поспела… Вот возьму сейчас… Возьму…» — ударило в голову. Он в напряженном рывке соскочил с подмостка, громыхнул доской, на миг замер, прислушался и, осклабясь, перемахнул через разбухшие в воде бревна. Во всем теле билось одно: «Не встала бы, не ушла…» И полз канавой вдоль дороги к пруду. Полз по жгучей крапиве, не чувствуя ее жалящих ожогов, полз и думал: «Теперь не уйдешь. Возьму! Будешь сопротивляться — покажу нож… Враз смякнешь». И Паршиков нащупал за голенищем рукоять ножа.
Верочка загляделась на пруд. Закатное солнце сквозно просвечивало частый тростник и, как бы разбиваясь, тоненькими, плотными лучиками уходило в воду. И даже там, в толще воды, струились, не сразу меркли эти яркие, радостные нитки.
«Вот бы Алексею написать, — улыбка тронула губы Верочки. — Красотища какая! И тиха-я… Поди, отвык он там, среди пуль, от покоя… Чудной, говорил: совсем не страшно, не переживайте, мол. А как утерпеть, не переживать? Вторую неделю молчит. Уж не в беде ли? — Верочка грустно вздохнула, опять поглядела на пруд: лучики пропали, вода потемнела. — Домой пора», — подумала Верочка и хотела было встать, как сзади навалилось что–то тяжелое, страшное, пыхтящее…
Паршиков сгреб Верочку и, почувствовав под рукой упругое тепло груди, начал медленно заваливать ее на траву.
— Ой, спа–аси–ите!.. — благим голосом закричала Верочка, но дрожащие руки сдавили с такой силой, что перехватило дыхание. Эти руки начали шарить по коленям, по ногам… Потом шершавые губы заскользили по шее, по лицу, впились в щеку.
Верочка изо всех сил, упираясь локтями в землю, вцепилась в чужую хрипящую шею, вывернула свое лицо и увидела над собой налитые кровью глаза Паршикова.
Страшный испуг ударил ее, но и породил ответную силу. Сжалась Верочка для рывка, но Паршиков в новом порыве придавил, расщемляя коленями ее ноги и комкая юбку. Верочка рвала зубами не то лицо его, не то руки и задыхалась под тяжестью. Вдруг на мгновение эта тяжесть ослабла, приподнялась… Паршиков отнял руки, пытаясь расстегнуть ремень.
«Известь!» — спасением ворвалась в сознание мысль.
Верочка пошарила рукой сбоку, дотянулась до ведра и, опрокидывая его, захватила полную горсть. И вмиг, отворачиваясь и жмурясь, с силой бросила всю пригоршню, растерла ее по потному лицу, по глазам Паршикова. Паршиков схватился за глаза.
Верочка вывернулась наконец–то, вскочила и побежала, не оглядываясь и не помня себя.
Мучительно дотерпел Паршиков до вечера, лежа под ракитой и промывая обожженные покрасневшие глаза. В темноте почти ощупью выбрался на дорогу и пошел в село. Он боялся обращаться за помощью к врачу, но, чувствуя, что вот–вот совсем лишится зрения, вынужденно побрел в медпункт к Наталье. «Все–таки когда–то ухажером был ее. Смилостивится. Поможет», — решился он, не оставляя, однако, мысли пригрозить, если понадобится, ножом.
Увидев на пороге появившегося Паршикова, Наталья вздрогнула, сделала шаг назад. Узнать Паршикова было трудно: лицо его превратилось почти в сплошную рану, и глаза смотрели зло, настороженно, поблескивая черным огнем из красных, распухших век. Наталья внутренним чутьем угадала, что это он, угадала, испугалась, окинула всего взглядом, заметила, что правая рука судорожно опущена в карман, подумала: «Убить может». И вдруг спокойная решимость вошла в сердце.
— Проходи, Лева, что в дверях стоишь, — чуть насмешливо, но холодно проговорила Наталья и, расправив складки халата, снова села на стул.
— Запри дверь, — не то приказал, не то попросил Паршиков, не трогаясь с места.
 
— Боишься, кто раздетым увидит? — так же насмешливо–холодно продолжала она. — Так ведь я только по одному принимаю. Кстати, у меня и прием давно кончился.
Паршиков, словно надломившись, неуклюже шагнул к столу, левой рукой отодвинул свободный стул в простенок между окнами и сел.
— Закрой дверь. Я не в бирюльки играть пришел, — почти прохрипел он, следя за Натальей и не вынимая руки из кармана.
Наталья пристально взглянула на Паршикова и увидела не глаза и не кривившийся от боли рот, а огромную, слипшуюся, рубцеватую, гноящуюся рану. Увидела и вдруг почувствовала, что ее захватывает безудержная радость и страшный, ничего не боящийся гнев. И оба эти огромных чувства слились в сердце Натальи в одно коротенькое слово: «Верочка!» Наталья вспомнила бледную до синевы, дрожащую и заикающуюся Верочку, когда та, ворвавшись в дом, с разбегу уткнулась лицом в грудь Натальи, крепко обвила ее руками и, судорожно всхлипывая, все рассказала о встрече с Паршиковым.
Сейчас Наталья уже видела перед собой не Паршикова, а Верочку. И это видение растворило в себе страх, оставив только радость, радость от того, что вот он сидит перед нею с изуродованным слабыми Верочкиными руками лицом…
Будто испугавшись, Наталья встала:
— Хорошо. Я закрою… Раз ты этого требуешь. — Прошла в коридор и, громко звякнув, закрыла дверь медпункта на крюк, вернулась, плотно притворила внутреннюю дверь, подошла к Паршикову:
— Ну, теперь говори, зачем пожаловал?
— Да вот, — устало вынимая руку из кармана, заговорил Паршиков. — Угостили тут меня в одном месте крепко, а как шел пьяный, ну и сунулся на задворках, возле строящегося дома поспать. Пришел в себя, что–то жжет морду. Поначалу думал ничего, а тут хуже стало. Вот и пришел к тебе. — Говорил, а сам был настороже, наблюдал за Натальей: «Знает или нет? Могла девка и не сказать, позору побояться».
Наталья, скрывая внутреннее злорадство, спросила:
— А не посмотрел ты потом–то, что же это на лицо тебе попало? Знать — мне бы легче тебя лечить.
«Не знает. Не сказала Верка», — отлегло от души, и успокоенно, уже с обычной своей нагловатой ухмылкой заговорил, в упор глядя на Наталью:
— Да что–то вроде белое было. Сдается, на известь похоже. Только ведь пьяный был, пойди разберись… — И, выставляя вперед лицо, добавил: — А ты сама посмотри. Ты врачиха, тебе и виднее.
Наталья чуть нагнулась, притворно рассматривая лицо. Ожог, перешедший в разъеденную рану, не оставлял сомнений… «Хорошо его отделала Верочка, — подумала она, — всерьез отделала». А вслух сказала:
— Ну что ж. Будем лечить. Сейчас мазь тебе приготовлю. — И, резко вставая, пошла к шкафчику с медикаментами.
— Ты, того. Не шумни смотри. Все одно я тебя отсюда не выпущу, пока сам не уйду. Поняла? — И Паршиков угрожающе сунул руку в карман.
Наталья обернулась, держа в руках какую–то склянку с прозрачной жидкостью, и, читая надпись, ответила:
— Сейчас я должна оказать тебе помощь, раз ты пришел просить ее, а там… — и, вздохнув, добавила: — а там уж как сам знаешь. — И она начала составлять на стол пузырьки, коробочки, банку с чем–то желтым, похожим на талое масло, пакетики…
Паршиков молча наблюдал за этими приготовлениями, пытался разобрать надписи на лекарствах, но не смог — латынь не поддавалась непросвещенному. «Умная баба, ученая», — подумал Паршиков, заглядываясь, как Наталья спокойно, уверенно что–то отсыпала блестящей лопаточкой, взвешивала на маленьких весах, помешивала в белой посудине.
— А ты не спутаешь? — не удержался Паршиков. — Гляжу я, все порошки у тебя белые, одинаковые. — В голосе его появилась робость.
— Не спутаю, — скупо ответила Наталья.
— А чего ж это будет такое?
— Питье тебе приготовлю. Выпьешь, чтоб заражения не было.
— А ты сказала — мазь? — посомневался Паршиков.
— Не учи.
— Ну ладно, — согласился Паршиков. — Тебе виднее. — И уже молча смотрел на желтое масло, которое под умелыми руками Натальи становилось белым и пенистым.