Крушение

— Вилли, глянь, что у меня там? — пожаловался Вернер, поворачиваясь к фельдфебелю спиною.
Вилли всплеснул руками:
— Бедный Рудольф, как неудобно вас ранило!
— Перевяжи.
— Не сумею, — отказался Вилли. — Да и как ее, задницу–то, перевяжешь? Хотя и русский танк не подбили, а придется в самый Берлин вас эвакуировать.
Обер–лейтенант скривил лицо, сделав подобие улыбки. Потрогал рукою штанину на порванном месте, глянул на ладонь — крови нет. Огорчился.
Они пошли дальше. Брели час–другой, грохот боя, кажется, переместился: лишь где–то далеко, в самом городе, еще скрежетало и грохало.
Недолгий зимний день свернулся. Сумерки застали солдат в продуваемой ветрами степи. Мела поземка. Вымотались до предела, и, как только остановились у развалин какого–то селения, Вернер попросил фельдфебеля поискать сносное место для ночлега. Вилли безропотно пошел, а про себя подумал: «Сносное захотел. Сами все разрушили, а теперь теплое местечко ищем. Скулим, как псы в подворотне».
Вернулся он затемно.
— Ничего подходящего, — доложил Вилли. — Правда, обнаружил глиняную хибарку… Но ее оккупировала какая–то тыловая команда.
— Очистить! — приказал обер–лейтенант, — Солдату переднего края дается предпочтение. Так заведено в немецкой армии, тебе это должно быть известно, Вилли! — сказал он с укором.
— Порядки в определенных случаях рушатся, — ответил Вилли и усмехнулся.
— Прекрати! Иначе я тебе голову сверну! — Вернер побагровел. Он подступил к Вилли с кулаками, но не ударил. «Не время. А то бы я пристукнул его и — не пикнул», — подумал Вернер и заставил себя успокоиться, обратился снисходительно: — Веди да язык за зубами попридерживай.
В глинобитном домишке, у костра, разведенного посреди пола, сидел тучный, с одутловатым лицом офицер, поворачивая над огнем ладони. Вернер собирался сразу вступить с ним в перепалку, чтобы выгнать команду на снег, но увидел на его мундире знаки различия капитана и осекся.
— Чего это вы, обер–лейтенант, по ночам блуждаете? Уж не ловите ли зайцев, чтобы пустоты в желудке заполнить! — небрежно проговорил капитан.
— Некоторые сейчас бы довольствовались и кошками, — колкостью ответил Вернер. — А мы хотим обогреться, потом… — Он замялся, не зная, что же будет потом.
— Садись, грейся, — сказал капитан. — Мы тоже к утру починим бронетранспортер и будем пробиваться.
— Куда? — удивился Вернер.
— На соединение с фельдмаршалом Манштейном, — запросто ответил капитан. — Его группа идет, чтобы вызволить нас. — В его словах звучала такая уверенность, что обер–лейтенант поколебался: «А может, и вправду? Недаром кругом канонада гремела».
— Вы сводку за последнюю неделю не слышали? — спросил капитан. — А то мы латаем тут машины, и недосуг узнать, что на фронтах делается, в Германии… Говорят, Англосаксы налетают.
— Сводку я не слышал, — уклончиво ответил Вернер, настроение у него опять упало. «Этот капитан, наверное, проснется, когда война кончится. Ни черта не знает».
— Не только налетают, страну бомбами потрошат, — не утерпел вставить Вилли.
— Пойдемте, ребята, латать, с рассвета двинем! — Капитан встал, запахнул полы шинели, надел рукавицы и повел за собой молчаливо–покорных ремонтников.
В хибарке остались только солдаты взвода Вернера. Костер догорал. Увидев деревянный ящик из–под снарядов, на котором сидел капитан, фельдфебель Вилли начал ломать его и бережливо класть по одной щепке в жар. Пламя опять запрыгало. Вилли, как только подсел к огню, почувствовал, как приятно защемило пальцы, потом рукам стало невтерпеж — заныли суставы.
Солдаты принялись за еду. Вынимали из ранцев конину, она была мороженая, холодноватая и почему–то пахла подснежниками. Каждый украдкой отрезал маленький кусочек, натыкал на шомпол и совал в огонь. Мясо шипело. Ели оглядываясь и пряча недожаренные куски в ладонях. Обжигались, облизывали пальцы и восклицали:
— Зеер гут!
Фельдфебель Вилли и тут нашелся. Он принес ком снега, чтобы натаять его в котелке.
— Чай будет — во! Эх, заварки нет. Может, у кого конский волос есть? Жженый пойдет за милую душу!
 
— С себя сбрей. Бородой оброс, как дикарь! — ответил шуткой обер–лейтенант.
Вошел один из ремонтников. Проталкиваясь к огню, он выставил впереди себя красные с мороза руки, потом принюхался, чихнул от запаха жаркого. К горлу подступила обильная слюна.
— Как насчет еды? Поделитесь…
— Проваливай, тут тебе не казино!
— Давайте скорее есть, а то набегут, как овцы, и подчистят!
Голоса сыпались отовсюду на примолкшего чужого солдата. Обескураженный солдат повернулся, начал пятиться к двери, и только сейчас увидели, что шея у него длинная и тонкая, притронуться к голове — отпадет.
Вилли вдруг пришла на ум ужасная мысль, что вот так поступают с голодными, бездомными дворняжками. Когда хозяйка выбросит в мусорный ящик остатки еды, они, скаля зубы, набрасываются отовсюду. Если одному псу перепадет кость, на него налетают другие. И только потом видят: кость остается лежать, никому не нужной. Может, не сегодня–завтра нечто подобное случится вот с ними, солдатами взвода. Они пока прячут конину в ладонях, едят украдкой, но завтра ее не будет. Завтра съедят остатки. А потом… Что же будет потом? Вилли подбросил в костер последнюю щепку, огонь потухал. И ему подумалось, что с этой последней щепкой затухает и его жизнь, а с нею кончались и все ужасы, которые он перенес, и война, и его личная судьба — все рухнет и ничто уже не воскреснет.
  
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
 
Костер истлел, едва кончили подкладывать щепу. И со степи лютый, низовой — навалился ветер; бился о мазаные стены, дергал рамы, вздымал хибарку, точно собираясь приподнять ее и опрокинуть вверх дном. Не управясь, ветер опять налетал, сшибался со стеною, под напором трещал угол. Пискнула с испугу мышь, пробежала по лежащим вповалку. Услышав шорох у самого лица, Вилли засветил фонариком: мышь глядела на него из теплой золы черными бусинками глаз. Фонарик мигнул и погас. Вилли жалел разрядить батарею — последняя, а скитаниям конца нет.
Лег, сжался, дрожал. Руки тянули шинель на голову ноги отнимали и дергали к себе. Шинель не грела. Встать бы, промяться — куда там, лучше мерзнуть лежа чем коченеть стоя.
Изморенный сном, Вилли притих. Под утро встал зубы произвольно стучали, пошевелил рукой — онемела, пришлось насильно разгибать и сжимать пальцы Глянул на костер: мышь лежала в золе. Вилли потрогал ее концом прутика — еще живая, но уже не ползала — подыхала. «Если и с нами дальше такое будет, мы тоже ноги протянем», — подумал Вилли. Огляделся. Все еще спали. Удрученно терзался, как спастись от голода, от смерти. Сдаться? Но где она, линия фронта, и на глазах у Вернера не перебежишь — пулю пошлет вдогонку. Что же остается: ждать и терпеть? Как долго это будет длиться? Ладно бы день–другой. Но, может, придется ждать, пока не наступит голодная смерть. Конина кончается. У Вилли осталась кость с необрезанным мясом: Хватит на один присест. А потом питаться снегом, выковыривать из земли прошлогоднюю траву. Крайне хотелось знать: как долго человек продержится на воде? Говорят, что русские заключенные, объявляя голодовку, живут более десяти дней. Сумеет ли он выдержать? У них все–таки закалка и убеждения. «А у меня? Умереть за фюрера? На черта мне эти убеждения, — плюнул Вилли. — Коль сам фюрер записал нас в смертники!»
Вскочил обер–лейтенант Вернер, закричал, аж стены дрогнули:
— Черная смерть… В ружье, за мной!
— Ты что, ошалел, сумасшедший! — буркнул ему в ответ капитан, повернулся и опять накрылся шинелью с головою.
Солдаты безропотно послушались Вернера, подхватили автоматы, кинулись вон из хибарки, поддерживая долгополые шинели. Но откуда караулит черная смерть? И где эти начиненные бомбами ночники?
Развиднелось, а небо по–прежнему тусклое. Никаких самолетов не видно. Вернеру просто померещилось. Не успели очухаться, как над головами зазвенело. Три кряду взрыва тряхнули землю. Откуда же взялись бомбы, какой леший принес их с неба? Вилли отряхнулся и покосился глазами кверху. В серой мгле послышался рев заведенных моторов. А самолеты так и не разглядел.