Империя Греха

 — В помещении.
 — Пока.
 — Пока?
 — Я найду место на открытом воздухе, где ты сможешь быть голой для меня и только для меня.
 — Извращенец.
 Он встает, и, хотя это не слишком резко, мое сердце подпрыгивает к горлу, и я не могу не потереться бедрами друг о друга.
 Так редко можно увидеть его в полуобнаженном виде. Его татуировки не для показухи, как у многих. Даже лидеры Братвы считают за честь продемонстрировать свои татуировки и объяснить, что каждая из них означает, особенно если она связана с братством.
 С Ноксом дело обстоит иначе.
 Кажется, что они существуют только для него.
 Он нависает надо мной, выглядя больше, чем жизнь, но это длится недолго, когда его тело медленно опускается к моему.
 Мои ладони ложатся на его плечи, и я резко вдыхаю, чувствуя, как он хорош без рубашки, только для меня.
 Показывая свои татуировки только мне.
 Я никогда не думала, что такая банальная вещь может вызвать во мне такой неземной восторг.
 — Разве ты не должен работать? — спросила я низким голосом, поглаживая пальцами его кожу, как наркоман, пробующий наркотик, прежде чем вдохнуть его.
 — Нет, когда ты отвлекаешь, черт возьми. — он протягивает руку между моих ног, и глубокий стон вырывается из его губ, когда его пальцы покрываются нашим возбуждением. — Блядь, красавица. Ммм. Это может стать моей новой любимой вещью.
 Прежде чем я успеваю спросить, что, он собирает свою сперму двумя пальцами и вводит в меня. Из меня вырывается стон, хотя он не должен был.
 Я не должна чувствовать себя настолько возбужденной от того, что он размазывает свое семя внутри меня, но это возбуждает, и гортанные звуки, вырывающиеся из меня, чужды моим ушам.
 Он делает это неторопливо, целенаправленно проникая в меня пальцами.
 — Ты выглядишь чертовски красиво с моей спермой в этой узкой киске.
 — Пожалуйста...
 — Ты хочешь еще?
 Мой кивок едва уловим, но он ловит его и вот-вот перевернет меня на живот. Так он делает, когда трахает меня, всегда сзади.
 Я привыкла к этому за все это время, но сейчас я не хочу. Я не хочу расстояния.
 Я хочу, чтобы он показал мне остальную часть себя, как он сделал это со своими татуировками.
 Я хочу его. И точка.
 Поэтому я впиваюсь своими короткими ногтями в его кожу, держась за надежду, которую не должна иметь.
 Я надеюсь и бурлю желаниями, которым нет места в наших отношениях.
 Его рука находит мое бедро, что является его сигналом перевернуть меня на живот. Мои ногти впиваются в его кожу, и я медленно качаю головой.
 Толчки его пальцев замедляются до мучительной боли. Но черты его лица темнеют, глаза становятся цвета расплавленного ореха — самого странного, который я когда-либо видела.
 Он держит меня за бедро так же крепко, как и его лицо, призывая меня отпустить его, но я не делаю этого.
 Я не могу.
 Не хочу.
 — Отпусти.
 Это слово. Одно слово, но оно звучит непререкаемо и жестко.
 Когда я не отпускаю, он без усилий убирает мои пальцы со своего плеча, а затем легко переворачивает меня. Моя грудь прижимается к дивану, а тело нагревается так быстро, что кажется, будто меня подожгли, облив бензином.
 Странная энергия проносится сквозь меня, требуя, чтобы я брыкалась и боролась, чтобы я била и царапалась.
 Что-нибудь. Что угодно. Лишь бы я не находилась в этом положении, под ним, где он не хочет на меня смотреть.
 Наверное, я пошевелилась, потому что, когда он оказывается позади, он кажется жестким, почти твердым, словно видит мое внутреннее смятение.
 — Что, блядь, с тобой не так?
 Его тон резкий, такой тон он использует только когда злится.
 А сейчас он не должен злиться.
 Как и я не должна испытывать эти странные чувства.
 — Мне это не нравится, — шепчу я, зарываясь лицом в подушку.
 — Что тебе не нравится?
 — Это.
 В моем голосе звучит сокрушение, и хочется, чтобы это было из-за того, что Кирилл и Адриан нашли меня. Я бы хотела, чтобы это было как-то связано с ними или с моей двойной жизнью, но это не так.
 
 Потому что с тех пор, как я вошла в квартиру Нокса, я не думала ни об этом, ни о них.
 Я думала только о нем.
 О мужчине, который сейчас отталкивается от меня. Отсутствие его веса и прикосновений заставляет меня ощущать пустоту, даже опустошенность.
 Медленно, слишком медленно, я поворачиваю голову в сторону и мельком вижу его, стоящего там как бог. Его руки скрещены на мускулистой груди, и он сужает глаза, глядя на меня.
 — В чем проблема?
 Его вопрос спокоен, но не его тон. В нем столько напряжения, столько удара за его словами, что у меня сжимается горло.
 — Я просто...
 — Что? Ты просто что?
 — Я хочу заниматься сексом, глядя на тебя.
 — А я хочу видеть твои глаза, твои настоящие глаза, но ни один из нас не получает того, чего хочет.
 — Почему ты так одержим желанием увидеть мои настоящие глаза?
 — Потому что за ними я бы увидел настоящую тебя. Не ту Анастасию из той ночи или ту Джейн, которой ты стала. Только тебя.
 Мои губы раздвигаются, и вспышка эмоций атакует живот, нуждаясь в освобождении.
 Поэтому я встаю, намереваясь подойти к нему, поцеловать его, сказать, что, если он хочет увидеть мои глаза, он может.
 Он единственный, кто может.
 Потому что в отличие от всех остальных, кто меня знает, он не увидит во мне Анастасию Соколову, единственную дочь Сергея Соколова, Пахана Нью-Йоркской Братвы.
 Он не увидит во мне защищенную принцессу, которую нужно защищать или использовать. Он просто увидит меня. Анастасию, которая сбежала из тюрьмы, чтобы стать свободной, чтобы жить.
 Чтобы быть живой.
 Но мой импульсивный момент прерывается, когда раздается звонок в дверь.
 В наступившей тишине он звучит как сигнал тревоги, и я вздрагиваю.
 Нокс, однако, кажется скорее раздраженным, чем удивленным.
 — Пойду избавлюсь от того, кто там пришёл, а потом я вернусь, чтобы довести дело до конца. Не двигайся, блядь.
 Я бы и не двинулась, даже если бы он не приказал мне, потому что я смотрю на его крепкую спину, пока он направляется к двери.
 Мои пальцы ног подгибаются, и я не уверена, из-за него ли это или из-за того, что он сказал. Мне нравится, что он никогда не допускает недоразумений между нами, что он всегда смотрит вперед.
 Никогда назад.
 Никогда в сторону.
 Всегда вперед.
 И я думаю, что это передается мне, потому что я тоже хочу быть такой — человеком, устремленным вперед, который не позволяет прошлому сковывать его.
 Но сначала я должна поговорить об этом с ним, нет?
 Я должна обнажиться и позволить ему увидеть ту часть меня, которую даже я боюсь показывать кому-либо.
 — Добрый вечер, панк.
 Пожилой мужской голос говорит от двери с очень характерным, правильным британским акцентом.
 Прежде чем я успеваю поинтересоваться, кто это, следующее слово Нокса отвечает на мой незаданный вопрос.
 — Отец?
 Глава 28 
 Анастасия  
 Он только что сказал «отец»?
 Мое сердце колотится о грудную клетку, а в горле пересыхает с каждой секундой. Я быстро застегиваю рубашку — рубашку Нокса — и благодарна, что она достаточно велика, прикрывая мою наготу.
 Прежде чем я успеваю скрыться в спальне или даже на кухне, Нокс снова появляется в гостиной в сопровождении мужчины намного старше меня, которому, вероятно, около пятидесяти лет. Он одет в строгий костюм-тройку, его челюсть покрыта светлой щетиной.
 По обе стороны от него стоят две девушки, обе ниже его ростом и выглядят совершенно одинаково. Одна стройная, светловолосая и высокая, как моя кузина Рай, а другая миниатюрная, с короткими черными волосами и мелкими чертами лица.