Империя Греха

 — Просто... нет.
 — Почему?
 — Потому что... мне это не нравится. Так же, как тебе не нравится смотреть мне в глаза во время секса. Ты видишь, что я спрашиваю об этом?
 — Кто тебе сказал, что мне не нравится смотреть тебе в глаза?
 — Ну, ты всегда трахал меня или касался сзади. Разве этого недостаточно?
 — Я предпочитаю эту позу.
 — А я предпочитаю иметь такой цвет глаз.
 Мышцы на его челюсти напрягаются, и я ожидаю, что он станет настаивать, но он делает нечто совершенно иное.
 Его голос понижается, когда он говорит.
 — Мне не нравится трахаться спереди. Это заставляет меня чувствовать себя менее контролируемым и возвращает темные тени из прошлого, которое я предпочитаю держать похороненными.
 Я внезапно осознаю напряжение, плавающее, между нами, словно он вызвал его, и его единственная цель задушить нас обоих.
 — Какое прошлое? — спрашиваю я невнятно.
 Он медленно качает головой.
 — Ты не можешь спрашивать об этом, когда скрываешь свое.
 — Я рассказала тебе о своей маме.
 — Она не та, от кого ты прячешься, так что это не считается.
 Я поджимаю губы и набрасываюсь на еще один кусок пиццы.
 Он просто опирается на свои ладони, наблюдая за мной с ухмылкой. Вот мудак.
 — Так я и думал.
 — Я хочу вернуть свою подвеску с бабочкой, — бурчу я ни с того ни с сего.
 Он все еще ухмыляется, и я обдумываю лучший способ стереть ее с его лица, кроме очевидного варианта — убийства.
 — Почему ты думаешь, что она у меня?
 — Ты упомянул о ней на днях, значит, она у тебя.
 — Возможно, если ты покажешь мне свои настоящие глаза.
 — Не покажу.
 — Тогда у меня ее нет.
 — Нокс! Эта бабочка важна для меня.
 — Видимо, недостаточно, потому что ты отказываешься идти на компромисс.
 Но это не компромисс. Он требует увидеть часть меня, которая сделает меня уязвимой, и я отказываюсь играть в эту игру.
 — Ты всегда такой кретин или только со мной?
 — Понемногу и то, и другое.
 Его ухмылка расширяется.
 — Я ненавижу тебя сейчас.
 — У нас есть все время в мире, так что я докажу тебе обратное.
 — Нет, у нас нет времени.
 — Конечно, есть. — его голос падает, когда он произносит слова, от которых я дрожу: — Я даже близко не закончил с тобой, красавица.
 Глава 20 
 Нокс 
 — Ты уверена, что только нарезаешь картофель, а не убиваешь его?
 Анастасия смотрит на меня из-за кухонной стойки, между ее бровями образовалась тонкая хмурая складка.
 Она одета в толстовку, которая едва доходит до середины бедра, и постоянно показывает мне свои кружевные трусики каждый раз, когда наклоняется или тянется вверх.
 Нет нужды говорить, что мой член вечно дергается от этого вида. Это одна из причин, по которой я согласился позволить ей помочь мне приготовить ужин несмотря на то, что она абсолютно беспомощна, когда дело доходит до готовки.
 Однако она относится к этому серьезно. Слишком серьезно, учитывая сосредоточенность, написанную на ее нежном лице, подчеркнутую светом с потолка.
 — Я режу, — говорит она совершенно серьезно, указывая ножом на картофель.
 — По-моему, они выглядят убитыми.
 — Но я делала это медленно, как ты мне говорил.
 — Это все равно неправильно.
 Ее плечи ссутулились, будто она провалила что-то грандиозное.
 — Неважно. Ты сделаешь это.
 — Давай сделаем это вместе.
 — Как...
 Я обхватываю ее сзади, и она замирает, а слово, которое она собиралась сказать, так и остаётся висеть в воздухе, между нами.
 Она вздрагивает всем телом, и я не могу не вдохнуть глубоко ее аромат цветов апельсина, смешанный с ее тонким природным запахом.
 Все в ней нежное. Будь то ее миниатюрные черты лица, маленькая фигура или ее бледная кожа, на которой могут появиться синяки от одного прикосновения большого пальца.
 По какой-то причине ее мягкость всегда притягивает первобытную часть меня, ту часть, которой нужно требовать ее каждую секунду дня, а затем повторять это снова и снова.
 
 Часть, которая не может насытиться, независимо от того, сколько раз я трахал ее, прикасался к ней и заставлял ее выкрикивать мое имя.
 Несмотря на то, что мне нравится ощущать ее извивающееся тело подо мной и то, как она требует от меня грубости, я начинаю думать, что это связано не только с потребностью трахать ее. Иначе я бы не появлялся здесь каждый день на протяжении последней недели.
 Я знал, что не должен был оставаться, когда она просила меня об этом. Я не должен был поддаваться искушению ее нежного голоска и манящего тепла, но я поддался.
 И теперь я не могу заставить себя уйти.
 Не могу заставить себя провести ни одной ночи без нее, обхватившей меня, словно спасательный круг. В каком-то смысле я благодарен ей за ее маленький диван, который позволяет нам спать только тогда, когда мы прижаты друг к другу или она частично лежит на мне.
 Теперь я снова чувствую это. То, как она расслабляется на мне, словно ее маленькое тело принадлежит мне. Моя челюсть сжимается, когда мой член начинает упираться в штаны, но я отказываюсь позволить ему взять верх на этот раз. Я отказываюсь перегнуть ее через кухонную стойку и завладеть ею грубо и жестко.
 По крайней мере, не в этот момент.
 По какой-то причине я хочу продолжать чувствовать ее вот так, в тишине, с ее телом, так настроенным на мое, что мы синхронно дышим.
 — Разве ты не должен помогать мне резать картошку? — шепчет она, когда я беру каждую из ее рук в свои, но ничего не делаю.
 — Одну минуту, — бормочу я ей в волосы, утыкаясь в них носом. — Я еще не насытился твоим запахом.
 Она вздрагивает, дрожь проходит по ее руке.
 — Я чувствую его, знаешь ли.
 — Чувствуешь? — спрашиваю я с ноткой веселья.
 — Твою... штуку.
 — Это называется член, а не штука, Анастасия.
 — Да, но он упирается мне в попу.
 — Это потому, что мой член требует доступа.
 Ее лицо приобретает глубокий оттенок красного.
 — Извращенец.
 — Я или мой член?
 — И то, и другое!
 — Тогда ты застряла с двумя извращенцами, красавица. Разве ты не счастливца?
 Она снова покачивается, и это только усугубляет состояние моей неудовлетворенной эрекции.
 — Тебе лучше прекратить, если не планируешь стать моим ужином.
 Я чувствую, как ее дыхание ударяется о мою грудь, когда она замирает, а затем бормочет:
 — А что насчет меня? Я не получу ужин?
 — Ты можешь полакомиться моим членом, если хочешь.
 — Прекрати. — она смеется, пихая меня локтем. — Я хочу настоящей еды.
 Ее удар не сильный, но я пошатнулся назад из-за силы чего-то совершенно другого — ее смеха.
 Это такая редкость слышать музыкальный звук ее смеха. Ее глаза слегка закрываются, а голова немного откидывается назад, будто она не может сдержать смех.
 Я пойман в эту ловушку, в то, как чертовски беззаботно она выглядит. С тех пор как я впервые встретил ее, она была немного сдержанной, осторожной и всегда считала свои шаги. Но за последнюю неделю она медленно, но верно стала чувствовать себя более комфортно рядом со мной.
 Тот факт, что я единственный, кто открывает эту ее сторону, наполняет меня грубым чувством собственничества и глубоким чувством гордости.
 Только со мной она смеется.
 Только со мной.
 — Давай. Нам нужно что-то приготовить до начала фильма.
 Она подталкивает меня, когда я застываю, полностью и окончательно сраженный видом, который в прошлом значил для меня дерьмо.
 — Ты имеешь в виду, что мне нужно что-то приготовить, поскольку ты в этом безнадежна, — шучу я, пряча свою необъяснимую реакцию на нее. — И я не стану сегодня смотреть еще один фильм о Гарри Поттере.
 
 — Почему? Они веселые!