Империя Греха
Ухоженный мужчина в очках качает головой на другого. Он молча смотрит на меня, потом на Анастасию, стоящую позади. Не знаю, почему я чувствую необходимость спрятать ее от их пристального взгляда.
Это инстинктивное чувство, которое я не могу контролировать, но оно заставляет все мое тело напрягаться. Если они хотят драки, то именно это они и получат.
Но мужчина поправляет очки, поворачивается и уходит.
— Считай, что тебе повезло.
Говорит мне более худой мужчина, прежде чем последовать за другим. Его пиджак разлетается за ним, и я мельком вижу что-то металлическое, заправленное в его брюки.
Пистолет.
Я сужаю глаза на их спины, когда они исчезают в коридоре. В них что-то есть. Что-то, что я не знаю.
Анастасия, должно быть, тоже почувствовала это, когда была загнана ими в угол, потому что даже сейчас, когда они ушли, ее пальцы впиваются в мой пиджак, и она все еще стоит позади, неконтролируемо дрожа.
Я оборачиваюсь, и сцена, которая меня встречает, заставляет остановиться.
Слезы текут по ее щекам, затуманивая очки, и она выглядит такой беспомощной, испуганной и маленькой, что мне хочется найти этих двух мужчин и застрелить их из их же оружия.
— Они ушли, — говорю я холодным голосом, пытаясь успокоить ее.
Она ничего не отвечает, не двигается. Только влага беззвучно стекает по ее щекам, пока она стоит, как статуя.
— Анастасия...
— Не надо... не надо... пожалуйста... пожалуйста, не называй меня так, пожалуйста, я умоляю тебя... я сделаю все... только... только...
— Эй, расслабься. Все в порядке.
Она смотрит на меня, слезы скатываются по подбородку и шее.
— Не... не будет в порядке. Ничего не в порядке. Они следят за мной... та женщина из ресторана следила за мной, а теперь они здесь, и никогда не будет хорошо.
Несколько прохожих вопросительно смотрят на нас, и хотя я не уверен, что она сосредоточена на них, могу сказать, что она действительно находится на пути к срыву. Иначе она не позволила бы людям видеть ее в таком состоянии.
Поэтому я хватаю ее за руку и тащу за собой. Она не протестует, пока я веду ее через черный выход ресторана и прижимаю к стене.
Мы оказываемся в небольшом переулке, скрытом от глаз. Здесь не так светло и нет людей, следящих за каждым ее движением.
Но она все еще тихо плачет, ее тело напряжено.
Я протягиваю руку к ее очкам и снимаю их. Она пытается бороться со мной, чтобы удержать их на месте, потому что они ее маскировка от мира. То, за чем она может спрятаться и надеяться, что никто ее не увидит.
— Отдай их, — шепчет она.
— Чтобы ты могла вернуться в свой пузырь?
Она смотрит на меня.
— Что плохого в пузырях? Они безопасны, и никто не причиняет тебе вреда, когда ты в них.
— Они иллюзия, которая рано или поздно исчезнет. Все, что тебе останется, это еще больше страданий.
— Я разберусь с этим, когда это произойдёт.
— Или ты можешь справиться с этим сейчас, а не прятаться.
— Я не прячусь. Я в порядке.
Я достаю свой телефон, открываю камеру и подношу его к ее лицу.
— Разве это похоже на человека, с которым все в порядке?
Ее губы раздвигаются и дрожат, а в фальшивых глазах собирается свежая волна слез. Я ненавижу, что она изменила цвет глаз, что я едва вижу проблеск неземной синевы, в которую я смотрел, когда впервые встретил ее.
Голубой цвет, рассказывающий мистическую историю без единого слова.
Она отталкивает телефон и смотрит в сторону. Когда она говорит, ее голос так низок, что почти неразборчив.
— Иногда прятаться единственный выход для таких, как я. Так что позволь мне.
Я опускаю ее очки в карман и кладу одну руку на стену возле ее головы, а другой беру ее за горло и наклоняюсь к ней.
— Видишь ли, в этом-то и проблема. Я не могу.
Ее дыхание сбивается, когда моя грудь льнет к ее груди, пока мы оба не ощущаем гулкие удары сердца и скачущий пульс.
Пока мы оба не оказываемся в ловушке настоящего момента.
— Что ты делаешь...
Ее слова обрываются, когда я опускаю голову и слизываю ее слезы. Я пробую на вкус соленый вкус и ее страдания, страх и тревогу. Я беру все, мой язык лижет ее горячие щеки, затем нос, подбородок, и заканчиваю ее губами.
Мои губы касаются ее губ, и я облизываю их, покусываю, наслаждаясь каждой ее дрожью, трепетом и слабыми стонами, а затем погружаю свой язык в ее рот.
Тем же языком, который пробовал на вкус ее слезы, я заставляю ее пить их, питаться ими от меня.
Я крепко сжимаю ее горло, целуя ее сначала медленно, потом жестко и быстро, и так безудержно, что она задыхается напротив.
Она хрипит, хватаясь за воздух, ее пальцы изо всех сил держатся за мой пиджак, и когда я открываю глаза, чтобы посмотреть в ее, они закрыты.
Ее голова откинута назад, и она позволяет мне овладевать ею, мой язык пирует на ее языке, а зубы кусают и щиплют, посылая крошечные искры боли через нее.
Это то, что я делаю, в конце концов. Я мастер боли. Удовольствие не может быть без этого; должен присутствовать баланс между хорошим и плохим.
Красивым и уродливым.
И Анастасия, кажется, не возражает против этого, укусов между облизываниями, покусываний между посасываниями. Если уж на то пошло, она теряется в этом так же глубоко, как и я.
Потребность, которая взрывается в моем паху, безошибочна. Я настолько тверд, что это причиняет боль, такую сильную, что мои брюки не могут сдержать это. Она, должно быть, чувствует мою эрекцию на своем мягком животе, потому что ее глаза широко раскрываются, хотя мой язык играет с ее языком, хотя она все еще вздрагивает, как тогда, когда я слизывал ее слезы.
А то, как она смотрит на меня?
Блядь.
Как будто она хочет, чтобы я повторил все это снова и снова. Она хочет, чтобы я был единственным, кто заставит ее слезы остановиться и слижет их.
Она хочет плакать за меня, чтобы я конфисковал эти слезы и забрал их себе.
И это не то, чего я должен желать или хотеть. Это даже не то, о чем я должен думать.
И все же, глубоко внутри, в темных уголках, которые я десятилетиями пытался подавить, есть часть меня, которая хочет именно этого.
Хуже того, эта часть может хотеть чего-то еще более гнусного. Чего-то, о чем я, вероятно, буду сожалеть, когда все это подойдёт к концу.
Но конец не сегодня. Поэтому я не позволяю себе думать об этом, отстраняясь от ее рта. Ее губы медленно отпускают мои, оставляя след слюны между нами и прилипают к нижней губе.
Я слизываю, высунув язык, убирая всю слюну.
— Нокс... — шепчет она, ее дыхание сбивается, когда мой язык покидает ее губы.
— Ш-ш-ш. — я поворачиваю ее лицом к стене и продолжаю держать за горло. — Мне нужно, чтобы ты вела себя очень тихо, пока я буду трахать тебя, красавица.
Глава 15
Анастасия
Мне кажется, со мной что-то не так.
С ним.
С нами.
Иначе почему, черт возьми, мне так жарко, и я возбуждена, как никогда раньше?
И это началось не только сейчас, нет. Это перевозбуждение зародилось, когда он прижал меня к стене, схватил за горло и слизал мои слезы. Он высунул язык и слизал их все. Я должна была отпрянуть, должна была отойти или попытаться остановить его.
Но произошло нечто гораздо худшее.
Мне понравилось.
Каждый взмах его языка был похож на то, будто он лижет мою киску, раздвигая мои ноги, получая больше доступа.
А когда он погрузил язык в мой рот, я почти почувствовала, как его член глубоко вошел в меня.
Я все еще чувствую это сейчас, неконтролируемую потребность, и не уверена, его это или мое.
А может, комбинация того и другого.
Его огромное тело прижимает меня к стене, и я не могу дышать, не потому что он сдавливает меня, а из-за всего остального.