Лебединая Дорога (сборник)
Ни от кого ещё не слышала Смирёнка подобных слов… За Витенегом она пошла бы куда глаза глядят. Даже в ту страну на берегу сердито ревущего моря, о которой он столько ей рассказывал…
– А если он не побоится меня, – продолжал Видга, – я ведь вернусь, и мы вместе посмотрим, разумно ли он поступил…
Близилась переправа, близились людские глаза. Смирёнка пугливо шепнула:
– Увидят тебя, княжич, со мной, а меня с тобой… что ещё скажут…
– Пусть видят! – ответил Видга сурово. Расправил широкие плечи, решительно повернулся к ней: – Когда-нибудь у меня будет свой хирд. Как у отца. Но только я буду ходить в походы тогда, когда захочу сам, а не когда этого захочет какой-нибудь конунг. Я стану богат. Тогда я выкуплю тебя у твоего ярла. Или отберу силой, если у него не прибавится сговорчивости!
Поздно вечером, когда многие уже спали, Смирёнка пробралась в конюшню, к вздыхавшим в темноте лошадям… Те узнавали её по запаху, по шагам. Приветливо фыркнула хозяйская любимица Сметанка. Стукнул копытом её рослый, злобный нравом сын Воронок. Повернулся и по привычке полез носом в руки: что принесла? Нашёл крепенькую морковку и захрустел.
Смирёнка прижалась к его тёплому боку, торопливо расплела косу, рассыпала её по плечам, обняла коня и зашептала:
– Иду я из дверей в двери, из ворот в ворота, выхожу я в чистое поле… В чистом поле охорашиваюсь, на все четыре стороны кланяюсь, на горюч камень становлюсь, крепким словом заговариваюсь, чистыми звездами обтыкаюсь, тёплым облаком покрываюсь… Подите вы, железо да каменья, в свою землю от Витенега-княжича, а ты, дерево, к дереву, а вы, перья, в птицу, а птица в небо, а клей в рыбу, а рыба в море – от Витенега-княжича! Быть ему соколом, а всем ворогам – дроздами, а слово моё – крепко!
9
Племена и народы движутся по земле, словно льдины, влекомые половодьем.
Одних сгоняет с места засуха, других – наводнение, третьих – свирепый лесной пожар и подступившие враги… Племя за племенем уходит в иные края искать места под солнцем для своих детей. А на оставленную ими землю приходят другие, ибо, как небо без птиц – не небо и река без рыбы – не река, так нет и земли без людей…
Говорят, даже меря, и та не всегда сидела в этих лесах. И ей случалось пускаться в дорогу, на поиски лучшей судьбы. Давным-давно пришла она сюда с берегов далёкого и туманного моря, которое соседи-словене называли Варяжским. Теперь не все помнили даже имена вождей, первыми отправившихся в путь. А ведь тогда меря была и сильна, и богата, и сама владела собой, никому не платя дани. Мудрые кугыжи вели отважных охотников сквозь леса и болота, и у жён не переводились серебряные украшения, и дикая овда не смела высунуться из чащобы и только изредка приходила попросить железных крючков или горстку муки…
Велики и дремучи были леса по берегам матери Роси и впадавших в неё рек. Но не оказались бескрайними даже они. Настал день, когда меря, шедшая на восход солнца, повстречала незнакомых людей: невысоких, опалённых лучами нездешнего солнца, с развевающимися чубами чёрных волос. Люди назвались булгарами – по имени реки, вдоль которой не первый век паслись их табуны. Булга – так они называли могучую Рось.
Сыновья некогда славного степного народа, обитавшего у тёплого моря, на необъятных солнечных равнинах, они пришли сюда издалека. Пришли, изгнанные из родных мест ещё более сильным и воинственным племенем, чьё имя звучало грознее взвизга пущенной стрелы: хазары… Хазары, говорят, тоже не по своей воле двинулись к западу. Но до того ни булгарам, ни мере дела не было.
Семь поколений сменилось под солнцем с тех пор, как приняли булгары великое унижение и обиду. Натрое разрубила хазарская сабля когда-то непобедимый народ. Три хана, три брата возглавили уцелевших, увели их в разные стороны, чтобы уже никогда больше не соединиться. Один, славный Котраг, откочевал к югу, оставшись цепляться за клочки родимой степи. Второй, бесстрашный Аспарух, рванулся к закату, пересёк горы и реки и сел за великой Дуной, в тёплой виноградной стране, у самых стен золотой Кустандины. Примирился с местными племенами и слил с ними своих булгар, оставив новому народу на память имя степной орды… А третий брат, хан Батбай, повернул коней к полночи, по реке, в леса.
Долгий горестный путь обкатал, обтесал его степняков, как сама Булга-Рось – круглые голыши… Раз за разом сменяли дедов белозубые внуки. Спустя века они ещё держались обычая предков: летом кочевали, пили из кожаных бурдюков кобылий кумыс, измеряли богатство числом пасущегося скота. Но уже колосились распаханные ими поля, прочно стояли на земле бревенчатые зимние дома, всё больше заменявшие круглые войлочные юрты. И кое-кому из молодых берёзовый сок казался даже вкуснее молока… Добрая рука земли обнимала булгар, и они всё крепче пускали в неё корни, воздвигали укрепления и святилища для Богов, седлали великую Булгу.
А по ней то туда, то обратно сновали торговые лодьи: арабы, хазары, славяне ехали за товарами друг к другу и в ещё более удалённые земли. На море Хазарское, окружённое пылающими песками. На озеро Весь, осиянное полуночной зарёй. В страны бирюзы и серебра, где прославляли Аллаха. И в далёкие закатные пределы, откуда привозили вино и стекло…
Каждый правитель, чью державу проезжали эти купцы, брал с них пошлину-мыто. Стали брать и булгары. Не ими это началось, не ими должно было и кончиться.
А потом пришёл день, когда хан – верховный булгарский кугыжа – повелел разыскать мерю, отступившую в леса. Примучил сопротивлявшихся и наложил на них дань.
Что делать мерянину? На западе, на далёкой прародине, шла своя, уже незнакомая жизнь. Да и дороги туда были давным-давно завалены буреломом, замыты реками, истёрты из памяти. Ныне с той стороны широким весенним разливом надвигались на мерю словене. Надвигались и по пути рубили по речным берегам крепкие города, распахивали поля, схватывались с булгарами из-за дани. У них ведь тоже имелись князья и дружины, которые надо было кормить. Словене рассказывали, что там, на западе, стояли могучие города, на страх и на уважение соседям. А с юга подходили кривичи, воинственные, сильные братья словен…
Те и другие не чурались мерян, хотя и говорили и веровали совсем иначе. Селились с мерянами бок о бок, брали девушек в жёны, отдавали за молодых охотников своих дочерей. В иных местах жили через избу.
Таков был и Медвежий Угол, стоявший глубоко в лесу, на берегу извилистой речки.
Исстари повелось между Круглицей и Кременцом: круглицкие князья ходили за данью на север и запад, кременецкие – на юг и восток. В Медвежьем Углу князей Мстислава и Чурилу знали хорошо. Даже слишком. Грозные были князья: не дашь оговорённого, возьмут сами, и уже не по уроку, а сколько пожелают… И отойти бы от них – да боязно! Тут же попадёшь под булгар. А под кем лучше? Эти хоть зря не обидят, да и людям своим не дадут особенно озоровать…
Приехал Чурила Мстиславич, и в Медвежьем Углу собрали пир. Старейшина-кугыжа сидел против князя одетый в свой лучший наряд: расшитые бусами сапоги, полотняные штаны, синий кафтан. На литом серебряном поясе висел богатый меч. Перед пиром он сам повёл словенского вождя в просторный сарай – показывать дань. Вышата Добрынич и Радогость с Ратибором долго щупали связки горностаевых, лисьих, бобровых, соболиных, куничьих мехов. Считали кадушки с мёдом, ягодами, рыбой. Взвешивали на ладонях серебряные подвески и перстни, таявшие в собственном мягком мерцании, – дело рук славных мерянских умельцев.
– Я налегке нынче, – сказал старейшине князь. – Новой дани ищу. Обратно поеду, заберу, телеги приготовь…
Его-то пушистая рухлядь занимала не сильно. Опытный кугыжа и это давно уже намотал себе на длинные седые усы. В самом начале пира он поднёс князю добрый охотничий лук, колчан со стрелами-срезнями, показал кувыркавшихся в лукошке щенят.
Чурила подарки принял и заметно подобрел, а кугыжа перевел дух, украдкой погладив у пояса уточку-оберег. Кажется, на сей раз по ключницам шарить не станут…