Лебединая Дорога (сборник)

– Ну всё, пропал ты, княже, – сказала с хитринкой. – Век теперь будешь меня любить, никогда на другую не заглядишься, меньшицу не приведёшь…
Чурила улыбнулся – Звениславка ощутила улыбку, хотя лица в темноте не было видно.
– А тебе-то откуда знать?
– А оттуда, – радуясь, объяснила она. – Ты пряник съел? Съел. А я в той воде, на чём замешивала, лицо своё белое умывала…
Чурила взял её за плечи, чуть-чуть отстранил от себя, сверху вниз глянул в глаза. И Звениславка перестала дышать.
– А я дома-то всё уже приготовил, – волнуясь, выговорил он тихо. – И стрелы воткнуты, и калачики, и соболя… кашу наварили… И одеяло на тридевяти снопах постелено, и жеребцы с кобылицами привязаны, ржут… Разуешь ли ныне меня, хоть моя, Звениславушка?
Утром Малк Военежич поднялся чуть свет и велел седлать коня.
– Куда собрался, старый? – появилась на крылечке жена.
Малк повернулся в седле, посмотрел на неё, кутавшуюся в тёплый платок. И подумал о том, что его Желана была всё ещё хороша. И люба ему.
– Старый… скажешь тоже.
Желана Гораздовна прислонилась к подбою, поёжилась на утреннем холодке.
– Теперь нам внуков с тобой ожидать, Малкушка. Поедешь-то куда? На Новый двор небось?
Боярин ответил ворчливо:
– А что я там забыл.
Наклонился с коня и поцеловал жену в лоб.
Высокий княжеский терем был виден над крышами, но Малк равнодушно проехал мимо. И направился в Нижний конец, на Старый двор, к серой от протекших лет бревенчатой избе, в которой жил когда-то, ещё до хазар, его верный друг колодезник Мстислав… И куда время от времени сбегал из дому, с материнских глаз, Чурила Мстиславич.
Подъехал, и точно: первым, кого увидел через забор, был сам молодой князь.
– Ко мне ли, Военежич? – спросил Чурила приветливо.
– К тебе, княже, к тебе, – ответил Малк и направил коня в распахнутые ворота. И грозно спросил: – Куда дочку дел, Мстиславич?
Из дверей, зевая во весь рот, выглянул одноглазый Радогость. Он не выспался – ночь напролёт ходил с обнажённым мечом вокруг дома, отпугивал боевой сталью всякое лихо. При виде Малка он прыснул смехом, шарахнулся назад. Покатилось, застучало опрокинутое ведро.
– Дочку? – усмехнулся Чурила. И, обернувшись к дому, уверенно, ласково позвал: – Княгинюшка! Выдь!
Хоть и знал старый боярин, зачем едет, – сердце заколотилось. Дверь скрипнула. Мелькнула ярко-красная рубаха, каких незамужние девушки не надевают. Звениславка увидела отца, спрятала ладонями жарко вспыхнувшие щеки – и бегом пустилась к Чуриле, схоронилась за его плечом. Схоронилась и затихла, верно, было ей там хорошо. Только и торчали кончики белой, вышитой жемчугом кики. Той самой, что припасал для неё князь ещё год с лишком назад…
Малку было и смешно, и весело, и малость печально. Самую малость.
– Вено какое возьмёшь, Военежич? – спросил Чурила. Сунул руку за пазуху и вытащил толстую русую косу, перевязанную ремешком. Показал боярину. – Мужатая жена теперь твоя Звениславка. Разула меня.
Малк взялся за усы, поглядывая то на него, то на косу, то на дочь, на прядку остриженных волос, выглядывавшую из-под кики, надетой ещё неумело.
– Вено с тебя, с беспортошного… – начал он полушутя, но тут с улицы, прямо через тын, махнул во двор княжеский отрок.
– Мстиславич! – выдохнул мальчишка. – Радим-князь перед воротами сам-третей стоит. Говорить с тобой хочет.
С Чурилы так и сползло всякое веселье. Шрам на лице натянулся, левое веко нависло, прикрывая глаз.
– Ну зови, не у ворот же ему торчать. Сюда едет пусть!
Отрок убежал. Чурила обернулся к жене, взял её за руку.
– Шла бы в дом, Звениславушка. Да и ты тоже, боярин.
 
5
 
Запыхавшийся отрок вернулся к воротам.
– Пустить велел, отворяйте…
Стукнул оземь вынутый из гнезд брус, дрогнули толстые створки. Князь Радим Радонежич въехал в город под пронзительный визг кованых петель. Копыта гнедого коня глухо застучали по деревянной мостовой.
И глянул бы на Радима кто посторонний – точно решил бы, что это хозяином въехал в ворота собственный кременецкий князь. Кругличанин сидел в седле чуточку боком, выставив крутое плечо, расшитый плащ – говорили, царьградский – свисал с крупа коня. Гордую голову венчал длинный вихор, оставленный, по обычаю, в знак высокого рода. Да что говорить! Красив был Радим и умел себя показать. Поставь такого рядом с Чурилой, и сразу поймешь, кто наследник старых князей, а кто – только вылез из своего колодца, даже землю ещё не отряхнул…
 
И когда Радим направил жеребца к высокому терему, и это он сделал уверенно, по-хозяйски.
– Не туда, господине, – сказал ему отрок. – На Старый двор ехать велено.
Кто-то из следовавших за Радимом нехорошо усмехнулся:
– А давно у вас, у кременецких, князей на задворках принимают?
Радим его оборвал:
– Помолчи, Вячко… Не для того здесь.
Однако и у него зло сузились глаза. Потому не заметил, как в одних богатых хоромах, мимо которых они проезжали, открылось малюсенькое волоковое окошечко. И два больших карих глаза провожали его, пока не скрылся из виду.
Чурилу Радим разглядел издали, ещё через забор. Благо смотрел с седла, да тот и сам был не из маленьких. Кременецкий князь встречал его честь честью. Двое бояр, Ратибор и Радогость, стояли у него за спиной, по углам двора копошилось десятка полтора детских: кто чистил коня, кто точил меч, а из-за дома, из маленькой кузни, – дзинь, бум! – доносился размеренный железный лязг. И почему-то от этого простого звука у Радима на скулах выступили желваки.
Отрок нырнул в калитку, распахнул перед гостем ворота.
– Здрав будь, Радим Радонежич, – проговорил Чурила, зная, что младший князь всё равно не поприветствует его первым. – Любо мне тебя здесь видеть… Хорошо ли доехал?
Радим сдержанно отозвался:
– И ты здравствуй, Мстиславич.
Он не торопился покидать седло и всё обшаривал глазами двор, будто что искал. Чурила сказал ему:
– Не серчай, что здесь тебя принимаю. Думал послать за тобой, а ты сам пожаловал. Веселие у меня нынче…
Кто-то из парней уже двинулся вперёд – взять коня. Но круглицкий князь только дёрнул подбородком, и гнедой под ним фыркнул, переступил с ноги на ногу, охлестнул себя длинным хвостом. Невесть с чего разгорелся в глазах Радима злой огонёк:
– Не на пир я к тебе приехал! Нету мне дела ни до тебя, ни до веселия твоего! Сам знаешь, зачем я здесь!
Детские стали поднимать головы, откладывая дела. Чурила сцепил пальцы за спиной, лицо его напряглось.
– Вот уж не знаю, – проговорил он медленно. – Сделай милость, княже, напомни, чем тебя обидели…
Радим наклонился вперёд, поставил локоть на луку седла.
– Людоту где прячешь? – спросил он с яростью. – Думаешь, не знаю, что он у тебя?..
Чурила ответил спокойно:
– У меня. Только не я его прятал, а ты.
Посмотреть бы на него Радиму как следует, да и понять, что по его не будет… Не посмотрел. Ещё ниже наклонился в седле.
– Отдашь?
– Не отдам.
Ярость изуродовала красавца Радима, сильные пальцы собрали в клубок висевшую на кулаке плеть. И надо же было такому случиться, чтобы вот тут-то нелёгкая и вынесла из-за угла, прямо на него, кузнеца Людоту.
Он выскочил весёлый, счастливый, задыхающийся, в промокшем от пота переднике, с разводами сажи на лице. Корявые мозолистые руки сжимали пару ещё тёплых железных стремян.
Чурила так и застонал про себя. Увидев Радима, коваль на мгновение застыл с разинутым ртом. А потом ринулся назад, точно за ним гнались с ножами. Но скрыться не успел. Споткнулся, подвернул ногу, упал.
Радим шажком направил к нему коня…
– Загостился ты тут, Людота, – сказал он с ласковым бешенством. – Домой не хочется ли?
Мастер, успевший приподняться и сесть, молча пополз от него задом наперед. Молодая княгиня, не утерпевшая и выглянувшая из дому, увидела, как Радим обернулся к спутникам и указал плетью на беглеца: