Лебединая Дорога (сборник)
Олав Можжевельник сам извлёк из-под палубы Мала. Вынул его из мешка, спустил через борт в тёплую воду, достигавшую колен. Подтолкнул к берегу, сопроводив шлепком. Взметая брызги, мальчишка мячиком выкатился на песок. Бросился к конунговым людям, спрятался за чью-то широкую спину, исчез…
Сошёл с красного корабля Скегги Скальд. Он немного смыслил по-русски – и отчаянно хотел сказать что-нибудь этим воинам в кольчугах, укрытых от солнца кожаными куртками. Что-нибудь такое, что заменило бы белый щит, так и не поднятый над мачтами кораблей…
И не решался – только бестолково краснел.
Да и было тут от чего захлебнуться мальчишеской душе! Эти хирдманны составили бы честь и славу любого вождя.
Скегги видел несокрушимых седоусых бойцов, похожих на старого Можжевельника. Видел гордых и отчаянных молодых парней, которые могли бы побрататься с Видгой. И могучих мужей – не попятятся и перед Халльгримом Виглафссоном!
Но зато поодаль стоял кудрявый юнец не старше Видги, такой же сильный с виду, как сын хёвдинга, и уж точно не меньше его ростом. Парень смотрел на мореходов, непримиримо выставив покрытую пухом губу. И лютая ненависть светилась в глазах! Его взгляд упёрся в Скегги, как поднесённый к носу кулак. Видно, что сейчас же с вызовом плюнул бы на землю – если бы не строгий княжеский запрет! С одной руки парня свисали поводья чалого коня, другой он прижимал к себе горько плакавшего Мала. Храбро державшийся в плену, дедов внучок теперь отчаянно ревел, уткнувшись в его тонко подпоясанный кольчужный живот. Наверное, эти двое были родичами.
Чалый ласково обнюхивал мальчишку, трогал губами красное оттопыренное ухо.
Посмотрев на них, Скегги отвернулся и затосковал… И вдруг смертельно захотелось домой. Туда, где, кажется, даже скалы над фиордом смотрели приветливее. Туда, где плескало на камни холодное море, осенённое крылом серого утра, встающего из-за береговых гор…
За это Скегги не торгуясь отдал бы даже красивую и звонкую арфу, которую Видга купил ему в Бирке, на торгу.
Больше они, конечно, в тот день с места не двинулись… Дружины осторожно знакомились, а двое вождей долго беседовали на берегу. Халльгрим с трудом подбирал гардские слова. Но всё-таки сумел рассказать конунгу и о Харальде Косматом, властно собирающем под свою руку фюльк за фюльком в Норэгр. О его походе в Халогаланд, о прощании с родными местами…
Об удаче, приведшей к ним Ас-стейнн-ки, Халльгрим не поминал. Расскажет ему сама!
Князь слушал молча, должно быть, дивясь про себя непривычным названиям да именам. Только раз понимающе кивнул – когда Халльгрим завел речь про Белоозеро и про вендского ярла. И вот наконец Виглафссон выговорил то, что нёс в себе, оттачивая, от самого родного порога:
– Не называют люди приличным, если кто сразу заводит речи о деле… но я всё-таки скажу, потому что тебе следует знать, зачем мы сюда пришли. Я пообещал своим людям, что у них будет здесь дом. И я не поднимал меча на тех, кто живёт в твоей земле!
Чурила ответил ему так:
– Мыслю, ты говорил прямо, как это и следует мужу. И я так же с тобой поступлю. В моём доме ты гость, и я не прогоню тебя прочь. А в остальном будет так, как Господин Кременец о том порешит!
Ладно – ждать, чтобы гардский вождь тут же кинулся отмерять им землю, мог только глупец…
Халльгриму определенно понравился Торлейв гарда-конунг. И тем не менее вечером он приказал снять драккары с отмели и поставить их на якоря, подальше от берега, там, где глубина превышала человеческий рост. В эту ночь, как всегда, викинги ложились спать на кораблях.
Одна Ас-стейнн-ки осталась со своими – на берегу. Улеб забрал её котомку с красной лодьи и ушёл следом за ней. Скегги Скальд проводил его глазами и сник совсем. Он тоже не был больше нужен своей Ас-стейнн-ки. Навряд ли она теперь ещё когда-нибудь зашьёт ему рубашку…
А Звениславка сидела со своим князем на речном берегу. И он кутал её от вечернего холода в свой плащ. И всё время чувствовал её тёплое плечо подле своего. И мог взять её за руку. И знал – покуда он дышит, в его власти оборонить её от любой беды. И от себя он её больше никуда не отпустит…
Сидели, и прямо из-под ног – вниз, вниз! – обрывалась песчаная крутизна, стремительно вниз, в омут, в котором не было дна, а вот водяной жил точно, ухал по ночам, тянул из пучины руки-коряги, это они оба помнили с малолетства… А за рекой, за отлогим волгасом, тонуло в надвигающихся сумерках широкое поле и за ним – никем до конца не пройденный лес, и был ли у него конец, у того леса? Может, так и тянулся до самого края земли, до синей бездны, где живут солнце и ночь!
А позади, обласканные дождями, тихо стояли двойняшки-ёлочки, тянуло дымком, слышались голоса, фыркали пасшиеся кони…
Сидели, и обо всём было переговорено. И Звениславка уже успела найти рану у него на руке и длинный синяк, оставленный железными звеньями, впечатавшимися в тело, – всё это причинил ему Халльгримов меч. И рассказать князю о том, как её украли и продали заезжие гости, и услышать в ответ, как Чурила отчаялся в поисках, пошёл к осени на полдень, встретил там какой-то хазарский отряд и устроил тем хазарам пир бранный – как раз в те дни, когда она гадала в далёком Сэхейме, вместе с зеленоокой Гуннхильд, отдаст или не отдаст бушевавшее море Эрлинга и чёрный корабль…
Подошёл сзади вороной конь Соколик, положил голову Звениславке на плечо, вздохнул. Чурила ей сказал:
– А не обижали тебя урмане твои. Всё кругла да бела, что репка мытая. Что замуж там не пошла? Аль не звали?
– О чём спрашиваешь? – отозвалась она с укоризной. – Сам жену тут поди завел без меня? Да не одну ещё!
Молодой князь проговорил с добрым лукавством, какого в нём и не заподозрить было с беглого взгляда:
– А ты думала как! Сватали мне тут красную девицу – не тебе чета, конопатой…
Она отмахнулась – да ну тебя! Но тут же спросила доверчиво:
– А кого?
– Нежелану!
Звениславка так и ахнула:
– Вышатичну?
Краше Нежеланы Вышатичны, дочери боярской, в Кременце не было ни старой, ни молодой.
– Вышатичну, – кивнул князь. – Да ведь прибежала ко мне Нежелана-то… И в ноги бух! Пожалей, дескать, батюшка князь, не сватай за себя, мне за тебя, что белой лебёдушке да за чёрна ворона… что в княгини, мол, что в воду. А ты – жена!
– А не сказала она, твоя Нежелана, – как серой воронушке да за ясна сокола?
Чурила притянул её к себе. Вся здесь – не пропадёт больше…
– То мать моя с Вышатой Добрыничей за углами шепталась. А мне… сама знаешь, одна ведовица надобна, единая… Которая, сказать?
– А не вернулась бы? Так бы состарился? Одинцом?
Чурила ответил тихо:
– Я этот год знаешь как жил? Смерть-то не брала…
В эту ночь мало кто спал. И на берегу, и на кораблях. То и дело приподнимались головы – от сёдел, брошенных на землю, от палубных досок… Как они там, те, другие, не приснились ли, не примерещились? Не затевают ли чего?
Водяной ворочался в своём омуте, грыз берег, булькал, тащил в омут комья земли. Курились, рдели угольями костры на берегу. Хельги Виглафссон смотрел на них с кормы пёстрого корабля.
Но коротка летняя ночь – и вот встрепенулись на востоке прозрачные крылья зари. Начали проступать во тьме вершины деревьев. Голубое сияние росло, и вот уже, словно поднятый парус, стал медленно возноситься туман… Светлей и светлей делалось вокруг. Наконец выглянул краешек солнца… Синее пламя родилось в речной глубине. Залепетали берёзы и сосны на берегу. Недовольный, прячась от света, ушёл в глубину водяной.
Хельги отвернулся от берега и стал смотреть на солн-це, выплывавшее из-за лесов. В небе не было ни облачка – начинался погожий, долгий-долгий день…
Книга вторая
Даждьбоговы внуки
Часть первая
За Конунга!
1
Князь Чурила Мстиславич вошёл в гридницу, прошагал к своему месту, остановился так, что за плечами метнулся вышитый плащ: