Лебединая Дорога (сборник)
Юрты булгар широко стояли по берегу, там, где между лесом и водой оставался изрядный клок чистого поля. Юрты были круглые, решётчатые, крытые пёстрыми войлоками. Большинство – совсем невелики: три шага поперек. Там обитал простой люд.
Другие были побольше, повыше, поярче. У коновязей фыркали горячие жеребцы. Это принадлежало Кубратовым родичам и вождям полновластных племён. А самая большая юрта стояла посередине кочевья. Там ожидал гостей пресветлый хан Кубрат.
Чурила приехал к нему со своими боярами, с Органой и старым Буланом. Словенское воинство располагалось чуть выше по реке. Голова его уже раскладывала костры, а хвост, Вышатин Верхний конец, всё ещё тянулся. Сам Вышата страсть боялся, как бы не обошла его почётная чаша у хана на пиру, – прискакал вперёд, нарушив княжеский приказ. Чурила ничего ему не сказал.
Булгарские воины почтительно распахнули перед ними полог… Вход в ханское жилище был по обычаю повернут к югу. Сам хозяин сидел у северной стены, в особом углублении-тёре. Оттого юрта, если поглядеть сверху, напоминала цветок.
По правую руку хана курился отдельный маленький очажок. За очажком сидела родня: двое родных братьев, трое двоюродных, племянники. К ним усадили седоусого Булана. А Органу хан сперва обнял, потом усадил всех ближе к себе.
А навстречу Чуриле он встал…
Эти двое были равны.
Но два меча в одних ножнах не живут – второму хозяину в юрте не быть. Князь и бояре опустились на войлоки по левую руку от хана, на места для гостей. Поджали под себя ноги.
Напротив хана, у входа, сидели сыновья. Кубрат был молод годами, и трое мальчишек не успели ещё завести не то что усов – первого пуха на губах. Но сидели чинно. Только проворные глаза сновали по сторонам. Тервел, Дуло и Безмер.
По знаку хана внесли низенький стол с угощением. Поставили перед ним на пол. Мало что было на том столе, кроме жареного мяса. Кубрат отрезал кусочек и съел. Отрезал второй и протянул Чуриле, и князю тотчас принесли такой же стол. И так продолжалось, покуда не оделили всех.
Когда слуги принесли чаши с вином, Кубрат сказал:
– Чориль-хан, твои воины с севера, те, для кого ты просил у меня Барсучий Лес, не пожелали пойти с тобой в поход? У меня ведь и для них нашлось бы угощение и место возле огня.
Его сиденье было выстлано византийской парчой. Драгоценная ткань переливалась в свете двух очажков. Боярин Вышата перестал даже жевать: ну-ка, выворачивайся, колодезник!..
Чурила отхлебнул пахучей берёзовой браги и ответил совершенно спокойно:
– Они со мной, хан. Они идут по реке.
Лют сидя спал у костра, уронив вихрастую голову на червлёный княжеский щит. Менял на нём обтрепавшийся ремень, думал кончить к возвращению князя… да так и сморился с ножом и с гвоздиками в руках. По другую сторону огня, прижавшись друг к дружке, лежали Видга и Скегги. Усталость наполнила молодые тела, как вода, по капле наполняющая кружку. Вдруг заливает высокие края, и выплескивается собранная влага.
Все прошедшие ночи и дни Лют не ведал, что такое покой. Но теперь вокруг были только друзья…
Верхний конец ещё шагал через ночные леса, одолевая последний переход и наверняка ворча. На сей раз не на князя: на Вышату Добрынича, бросившего своих.
Думал молодой князь заставить ослушника вернуться хотя бы после пира – не получилось. Из ханской юрты Вышату вывели под руки. Увезли, положив поперёк седла. То ли с горя, то ли ещё почему – напился старый сверх меры…
Вот и втемяшилось Чуриле ехать к отставшим самому. Хмелён был – как и все вернувшиеся от булгар. И оттого неукротимо удал. Уже садясь в седло, подумал – не кликнуть ли с собою хоть Люта… Но отыскал глазами сладко спавшего отрока и не кликнул, пожалел. Только Волчок поднял лобастую голову, застучал хвостом по земле. Чурила нащупал ногой стремя, и Соколик, фыркая, понёс его в темноту.
Свежий воздух вливался в грудь, точно прохладная влага… Дремотно шептал вокруг непроглядный сосновый лес. Чуриле, охотнику, всё было привычно. Правда, когда схлынул заполонивший голову хмель, пожалел-таки, что пустился один. Да не возвращаться с полдороги.
Сильные ноги Соколика отталкивали назад лесную тропу. Один лишь раз встревожился конь, поставил уши торчком… Чурила протянул руку, потрепал любимца по шее… как вдруг взвилась из-за чёрных кустов, по-змеиному прошипела стрела!
Чурилу мотнуло в седле вперёд, ткнуло лицом в жёсткую гриву: тяжёлая, боевая была стрела. Он ещё потянулся к мечу, оглядываясь в поисках врага. Потом сполз с коня наземь и остался лежать.
Далеко позади, у костра, как от толчка пробудился Лют… Вскинул голову и увидел боярина Ратибора.
– Господине! Вернулся князь?
– Вернулся… Вышатиных поскакал встречать.
Стыд ожёг Люта жарким огнём! Даже слёзы выступили на глазах. В один миг взнуздал чалого и сунул Волчку под нос старый ремень: ищи! Верный пёс покрутился на месте, разыскивая следы. Потом рысью пошёл в лес.
Долго-долго вокруг было тихо…
Потом кусты чуть шевельнулись. Раздвинулись. Выпустили на прогалину человека.
Был он невысокого роста, плечист и кривоног, как все живущие в сёдлах. Он держал в руках туго натянутый лук. Шевельнётся упавший – и получит вторую стрелу. Или конь, если вздумает его защищать. Но коня лучше не трогать. Хороший конь…
Медленно, словно к опасному зверю, подобрался к словенину степняк. Словенин лежал лицом вниз, и оперение стрелы глядело в звёздное небо. Это было плохо. Лучше бы он упал на спину.
Лучник ткнул лежавшего ногой в мягком сапоге. Тело податливо уступило удару – ни стона… Тогда ночной гость снял стрелу с тетивы и нагнулся, вытаскивая нож.
Тяжким ковадлом пал ему на голову железный княжеский кулак!
Волчок вылетел на поляну и встал лапами связанному пленнику на грудь. Зарычал ему в лицо. Чужой запах поднимал шерсть на собачьем загривке… Лют кинулся с седла:
– Мстиславич! Казни… нерадивого…
Чурила отозвался:
– Не реви… не девка. Помоги лучше.
Он сидел на земле, прижимая левый локоть к груди, чтобы было не так больно.
– Стрела в плече… Вынь.
Лют опустился подле него на колени, высек огонь. Не первое лето ходил он за князем и стрелу из живого тела тащил не впервые. Обломанное древко торчало в левом плече. Не нагнись Чурила погладить коня – как раз села бы в самое сердце…
Лют обхватил пальцами скользкое древко. Напряжённое тело с трудом отдало наконечник. На всякий случай Лют спрятал трёхгранное хазарское жало и припал к ране губами, высасывая кровь. Кто знает, чем её намазали, эту стрелу…
Они вернулись к войску, ведя пленника на верёвке. Там уже готовились ехать встречать. При виде раненого князя люди зароптали, потом этот ропот сменился яростным криком. Свет костров пал на чужака. Поношенный грубый халат, затасканные шаровары, смоляные косы по пояс. Колчан со стрелами, уложенными головками вверх… Хазарин!
Стрелок озирался, как ночная птица, вылетевшая на огонь: крепко же ошеломил его князь… Только щерились из-под чёрных усов никогда не болевшие зубы. Множество рук потянулось к нему – не миновать скорой расправы! Радогость вмешался:
– Что делать с ним, княже?
Чурила велел:
– Допроси.
Хазарина уволокли…
Кликнули лекаря – и первым, как то не раз уже бывало, явился Абу Джафар. Невозмутимо осмотрел рану, попросил показать стрелу. Потом попросил другие стрелы. И долго рассматривал их и вертел, склонившись возле огня.
– Здесь есть желобки для яда, – объявил он наконец. – Но были ли они наполнены, я узнаю не раньше утра. Ибн Мстиландж! Я табиб, и мой святой долг – не причинять лишних мучений… Не в моих силах остановить яд, но я посоветовал бы прижечь рану железом…