Лебединая Дорога (сборник)
Хельги на ухо Радиму описал старого воина. И князь поднялся вновь, приветствуя его как равного себе:
– Здрав будь, Булан, светло сияющий в спорах мужей! Тучны ли нынче стада твоего славного племянника, хана Кубрата?
Булгарин отвечал так:
– Мой родич хан шлёт привет своему союзнику, хану славов, и всем его всадникам и призывает на них милость вечного неба. Он желает, чтобы его земля и твоя, младший хан, оставалась всегда плодородной, а стада не ведали мора.
Он видел запавшие веки Радима, но не позволил себе опуститься до жалости, унижающей храбреца. И только в зорких чёрных глазах Булана Хельги причудилось нечто вроде досады: каким воином оскудели бранные поля!
А князь Чурила Мстиславич в ту пору был занят делом совсем не княжеским, не воинским: баловался с сынишкой. Гридни постарше, давным-давно деды, снисходительно посмеивались. А боярин Вышата, совсем было подобревший, преисполнился новой неприязни. Не иначе, ревновал, мечтая о собственных внуках…
Но Чуриле дела было мало. Внук колодезника вырастет уже истинным княжичем, без подмесу. Воином у воина-отца, будущим князем. А назвали его – Мстислав.
Счастлив был Чурила сверх всякой меры. И, даже выйдя в гридницу навстречу послам, не выдержал, улыбнулся. Руки хранили тепло детского тела. Поговорит с булгарами – и скорей снова туда.
Строго глянул на сына старый князь – эх, мальчишка ещё! Но тот сам уже подобрался, посерьёзнел. Светлые глаза потвердели, ладонь оперлась на стоящий в коленях меч. Шрам лежал на лице, от волос надо лбом до подбородка.
Из двух городов сидели в гриднице бояре. И князья впервые возглавляли их все втроём – двое кременецких и с ними Радим.
Давно бы так!
Хан Кубрат дорогих даров не прислал. Только провели по двору несколько безупречной красы жеребцов, покрытых шёлковыми коврами вместо попон.
И речь старого Булана, не в пример беседам хазарских послов, оказалась коротка.
Хану Кубрату нужна была помощь.
Видать, царь хазарский не надеялся более приманить или примучить словен… Да и жили они от него мало не вдвое дальше булгар. И не словенин – заложник Органа сбежал восвояси. Вот и двинулось на Кубрата великое войско. Частью хазарское, частью наёмное. Шли в нём и печенеги-кангары, опять подкочевавшие с востока. Не отправь их хакан походом – точно принялись бы грабить самих хазар… Обещанное золото не надолго превратило их в друзей. Шёл отряд барсилов – южных соседей и родичей хазар. И даже аль-арсиев, царских любимцев, не обошли стороной сборы и поход.
А вели всю эту силу старые знакомцы кременчан: Алп-Тархан и царевич Мохо. Имя шада Булан выговорил на словенский лад:
– Князь Муха.
Этих двоих разгневанный хан отправил заглаживать ошибки зимы.
Речь Булана была речью воина, подробной и точной. И без ненужных слов. И пока он говорил, его глаза подмечали на лицах каждую тень.
– Мой родич хан, – сказал Булан, – ждёт от вас ответа, великие и славные ханы. Я кончил.
Словене остались одни…
Поднялся Чурила – левое веко низко опустилось на глаз:
– Что сдумаем, братие? Я так мыслю: помочь надо Кудряю Алмушевичу…
Радим наклонил голову:
– Я с тобой, Мстиславич.
Старый князь промолчал.
Бояре разноголосо загудели.
Круглица единой рукою желала встать за Кубрата – не столько за него, сколько против хазар. Халейги пока помалкивали, а кременчане разделились.
Стукнул палкой, поднялся боярин Вышата! Другие примолкли: что-то скажет…
Чурила же сразу понял – вновь поперёк дороги ему встанет старый Добрынич. Суровый лик Вышаты от гнева был красен. Не вспоминал старик ни о сыне, удравшем с хазарами, ни о дочери – невесте Радима, ими искалеченного. Склонил седую голову, словно бык-рогач в осеннем бою. И почти прокричал:
– Уже, князь, к тому приучил, что урман своих сажаешь выше верных бояр! А теперь ещё с булгарином побрататься хочешь? Два раза с ним поохотился, а мы уже и головы за него клади? Воев выставляй, одевай-корми? Сам иди, коли дома с Виглавичами не сидится! А мы погодим, у нас головы не болят! А забыл, кто князем тебя сделал, так можем и путь показать!
И затопали, замахали кулаками подле Вышаты его дружки-бояре из Верхнего конца:
– Быть по сему! Не любо нам! Не пойдём!
Все те, что и допрежь того перечили князю и в малом, и в большом. И плели невесть что о молодой княгине, о жизни её в чужой стране…
Халльгрим хорошо знал, что следует делать, когда тебя оскорбляют. Вот так, прилюдно, да ещё на дружинном совете! Он покосился на Хельги. Тот сидел неподвижно, сложив руки на топоре, и смотрел на Вестейна. Хельги выглядел спокойным. Но пройдёт два-три дня, и он вызовет ярла на хольмганг. И навряд ли сам конунг сумеет ему помешать.
Халльгрим отвернулся, глянул в резное окошко. У судьбы предначертания были иные. Ей, судьбе, нет дела до людских ссор и свар. Поход состоится – Вестейну ярлу против конунга не потянуть. И он, Халльгрим, пойдёт за Торлейвом Мстицлейвссоном туда, куда тот поведёт. Будет либо смерть, либо добыча и слава. Но Торсфиорда ему в это лето уже не видать.
Халльгрим смотрел в окошко и видел в прозрачном солнечном небе тяжёлые зимние облака.
Чурила Мстиславич повернулся к боярам, и могучий голос легко взмыл над бешеной руганью, которой что было мочи осыпали друг друга лучшие мужи:
– А ну тихо!
И не было заметно, чтобы он покраснел или побледнел. Лишь рубец на лице сделался мёртвенно-синим, да левый глаз закрылся окончательно. Точно целился князь!
По человечку умолк под этим взглядом Верхний конец… А у Радима по старой памяти легонько, совсем легонько закололо в спине…
– Не вы меня на стол сажали, – уже в тишине обратился Чурила к Вышате и его кончанам. – Не вам и гнать. Один надо мной господин есть – Господин Кременец!
Ратибор и Радогость, двое друзей, первыми подошли к своему вождю и встали у него за плечами. Глядя на них, потянулись другие. Поднялись трое Виглафссонов и Торгейр Левша, Вячко, Доможир…
Чурила продолжал:
– Господину Кременцу и отвечу, не вам. А его с толку собьёте… вином ли заморским, серебром ли хазарским! Дружина моя при мне ещё! И за мной поскачет, бояре, не за вами! А и поскачет, бояре, да по ваши премудрые головы…
Мгновение он помолчал, будто испытывая, не перебьёт ли кто. Но даже Вышата на сей раз встрять не посмел. Князь продолжал по-прежнему негромко, но слышно было всем:
– Кудряй нам друг верный. Что с того, что дружбу ту нам первыми показать. Хватит друг от друга за стенами хорониться, кабы кто не обманул! Круглицкие вон досиделись, больше не хотят!.. Завтра на подмогу хану кликну и Госпожу Круглицу, и Господин Кременец. А ныне видеть вас боле не хочу!
Дружина молча стояла у него за спиной – вся младшая и половина старшей. Хельги смотрел на конунга и впервые был готов идти с ним куда бы он ни позвал. Он будет драться за Торлейва Мстицлейвссона в великом походе, который тот затевал. А поединок с ярлом подождёт. Накануне большого дела стоит ли пачкать топор из-за ерунды?
12
На другой день, едва начало светать, как в небе над Кременцом пробудился и запричитал, заметался тревожный голос вечевого била. Из калиток выскочили нечёсаные кременчане, наспех прибранные жёнки. О булгарах, о сшибке князя с боярином Вышатой знали в каждом дворе…
Голос кленового била звал всех в одно место – на княжеский Новый двор. Но мог ли он, назначенный принимать десяток-другой, ну, третий нарочитых мужей, уместить всю громаду Господина Кременца? Кто-то первым махнул рукою в сторону городских ворот: айда на волю, к дубу. Потом вышел молодой князь. Перемигнулся с дружиной. Да и двинулся на забрало, возглавив мятущуюся, говорливую людскую реку.
С того берега Медведицы, посвечивая факелами в редевшей темноте, подходил на лодках Урманский конец. Когда все направились к священному холму, стала видна, а того больше – слышна многоголовая, многорукая толпа, спешившая с круглицкой стороны. Радим, отбывший туда накануне, возглавлял своих. Боярин Доможир вёл княжеского коня под уздцы.