Человек случайностей
– Так ты думаешь, именно поэтому Остин поспешил сдать тебе квартиру?
– Да.
– А что ты думаешь, Дори?
– Я не знаю.
– Поселишься вместе со мной, Дори?
– Шарлотта, дорогая…
– Не торопи ее, дай подумать.
– Ты полагаешь, Остин хочет, чтобы она пожила у тебя, прежде чем вернется к нему?
– Да.
Однажды змея добиралась до золотой рыбки. Отец попробовал подхватить змею прутиком. Змея съела бы рыбку. Но отец случайно убил змею. Дорина убежала в слезах. Сколько ужасного творится в мире!
Мэвис чувствовала: там, где была вера, зияет бездонная пропасть. Ощущение, ранее ей неведомое. Не то чтобы она очень сожалела об утрате чего-то ценного. Она в общем-то посвятила свою жизнь вещам совершенно второстепенным. Но само посвящение все же чего-то стоит. Так ли это?
Миссис Карберри перед возвращением мужа увидела по телевизору сцены до того ужасные, что переключила на спортивные соревнования. Где-то на Дальнем Востоке военные расстреливали пленного. Его, связанного, тыкали головой в землю и стреляли в него из револьвера. Слышны были голоса телевизионщиков: «Стоп! Не стрелять! Камеры еще не готовы!»
– Я считаю, что Дорина должна переехать ко мне.
– Я с тобой согласна.
– Мне с ней было бы очень хорошо. Нам с тобой было бы очень хорошо, Дорина. Подумай об этом. Перестань думать о себе. Подумай обо мне.
– Шарлотта, дорогая…
Сидя внутри, трудно представить себе дом снаружи. Внутренность дома как будто все время разрасталась, образуя самые разные варианты новых, темных, нежилых комнат. Иногда пахло кровью. Сад, наоборот, представлял собой совершенно обособленное пространство, над ним днем и ночью светило холодное, тусклое солнце. Там стояли статуи. Человеческий разум – это, наверное, тоже всего лишь химия?
– Выйду на минуту в сад.
Одно время она подозревала, что Остин подсыпает ей отраву. Но это была, конечно, чистой воды фантазия.
– Да, пойди пройдись, так тепло.
– Если захочешь убежать, беги ко мне, Дорина.
– Шарлотта, дорогая…
На белых ступенях лестницы подыхают мухи от яда, разбрызганного миссис Карберри. Им, наверное, больно? Что чувствует умирающая муха? Дорина хочет наступить на них, но не может.
– Тебе не кажется, что ей следует кое с кем повидаться?
– С врачом?
– Или со священником.
– Я не знаю.
– Беда в Остине, а не в ней.
Мэвис чувствует пустоту, оставшуюся после утраты веры, зияние сразу под сердцем, но ведь годами она этого не замечала. Принесла никчемную жертву, совершила ошибку.
– Стало быть, ты встретишься с Мэтью?
– Наверное.
– Смешно, что он живет в Вилле, правда? Кто бы мог такое представить еще год назад? Смешно, да, смешно.
– Любопытно, остался ли у него тот его домик в деревне?
– Тот в Сассексе, где Остин жил с Бетти перед самой ее гибелью?
– Да, тот самый.
– Он продал его кузену Джеффри Арбатноту.
– Что-то Людвиг давно к нам не заходит.
– Он болен любовью, счастливчик.
– Счастливчик, потому что любим.
– В любом случае счастливчик. Лучше быть больным любовью, чем просто больным.
– Ты хорошо себя чувствуешь, Лотти?
– Да. И не надо так на меня смотреть. Я не из твоих пациенток.
– Не говори глупостей, Шарлотта.
– По-моему, кто-то плачет.
– Это миссис Карберри. Муж ее поколачивает.
– Мужчины!.. Они в самом деле хуже нас, ты согласна?
– Да.
* * *Теребя косу, Дорина шла босиком по траве. Невольно наступала на маргаритки. Вот бы стать легкой, как перышко, лететь по воздуху, едва касаясь цветов. Было бы немного щекотно, и желтая пыльца оставалась бы на кончиках пальцев.
– Дорина!
Кто это так близко произнес ее имя? Остин? Сердце учащенно забилось.
– Дорина! Я здесь!
Голос, зовущий ее, прозвучал из-за живой изгороди. Дорина поспешно глянула по сторонам и пролезла через лаз в кустарнике. За ним лежала еще одна лужайка, не такая обширная, и ее нельзя было увидеть из окон дома, а еще дальше в глубине тянулся старый каменный забор, рос полосатый ломонос, белели цветы ракитника.
Посреди полянки кто-то стоял, неподвижно, как на сцене или на фотографии. Долговязый, темноволосый, бледный, скромно одетый, родной.
– Гарс!
Охватив руками шею, Дорина осела на траву. Гарс с улыбкой присел рядом на корточки.
– Привет, Дорина, а я думал, ты меня не узнала.
– Гарс… как… ты так изменился… вырос.
– Конечно, я изменился, мы же столько лет не виделись. А я перелез через стену. Чтобы увидеть тебя.
– Увидеть меня?
– Да. Хотел убедиться, что ты действительно существуешь.
– Я и сама иногда сомневаюсь.
– А как ты вообще справляешься?
– С Остином? – Дорина глядела не на него, а мимо, на крупные полосатые розовато-лиловые цветы ломоноса. Неожиданно поняла, как легко с ним говорить, хотя и странно. – Объясни мне: как быть?
– Я тебе вот что скажу. Перестань его бояться.
Немного подумав, она спросила:
– Как перестать?
– Не знаю. Твой страх и отпугивает его, и возбуждает. Как хищника – запах крови. Стань смелее. Не бойся резких движений. Ты ведь чувствуешь себя пленницей. Сломай решетку. По ту сторону – свобода. Живые люди. Иди к ним. Но сначала повидайся с отцом, и если он тебя достанет своим нытьем, разругайся с ним.
– Но если я так поступлю, ему будет больно, ему будет стыдно.
– Ну и пусть, пусть ему станет больно и стыдно, пусть наконец проснется, черт возьми!
– Гарс, ну как же ты так…
Гарс поднялся, и Дорина тоже. Стояли, настороженно глядя друг на друга, с опущенными руками. От жары у него по лицу текли струйки пота.
– Ладно, хорошо, что тебя повидал, может, что-нибудь изменится к лучшему.
– Погоди. Не говори ему, что приходил сюда.
– Пошел он куда подальше!
– Я очень тебя прошу… Гарс… Ты видел Мэтью?
– Еще нет, но увижусь вскоре. Придется. Кстати, отцу тоже не миновать встречи.
– Почему «не миновать»?
– Потому что он им околдован, потому что нуждается в нем, да попросту влюблен в него.
– Если бы мне удалось поверить… что Остин влюблен в Мэтью…
– Что тогда?
– Все разрешилось бы, кошмар развеялся…
– Кто знает? Может быть. В мире много странных привязанностей. До свидания, Дорина. Можно, я тебя поцелую?
Дорина не уходила, и тогда Гарс тихо положил руки ей на плечи и осторожно, бережно поцеловал сначала в щеку, потом в губы. И вот уже он далеко. Махнул рукой и, подтянувшись, исчез за каменным забором. Лишь черный силуэт на миг обозначился на фоне синего неба.
Дорина поглядела по сторонам. Сад, на минуту обретший реальность, вновь стал прежним, пустым, неподвижным, тусклым, безрадостным. Она потрогала свое лицо, влажное от пота, будто от слез.
* * *Остин ночью плакал. Услышав всхлипывания, Митци зашла к нему в комнату. «Остин, милый», – произнесла она в полумраке. В ответ раздался какой-то животный хрюкающий звук. Загорелся ночник, и она увидела искривленное лицо Остина. Гримаса бешенства и отвращения. Это было то самое лицо, которое преследовало ее в снах, огромное, злое, лицо совы, внезапно ослепленной светом. А может, эта сова – только плод ее воображения? Остин выключил свет. Митци поспешно вышла из комнаты.
Но сейчас уже было утро, утро следующего дня, и она сидела за пишущей машинкой в конторе. Щиколотка болела, шрам на лице подсох и стянул кожу, от этого лицо стало похоже на какую-то шутовскую маску. Митци то и дело почесывала щеку, и вновь выступала кровь, после чего она прикладывала платок и смотрелась в зеркало. Она любила Остина. Любила очень давно, но сейчас в ней будто что-то вспыхнуло. Ей было жарко, волны жара опаляли Митци, словно она все время стояла вблизи открытой топки. Она не предполагала, что его присутствие поблизости, каждый вечер, в доме, будто в теплом сухом гнезде, приведет к такому. Такое она испытывала разве что в далеком детстве, когда мама была рядом. «Я люблю его и не отпущу, – думала Митци. – Он ведь пришел ко мне. Он сказал: мы с тобой, как на острове. Я люблю его, я не буду его мучить непонятностями, как другие. Со мной он забудет о злых духах, со мной он успокоится. Он может относиться ко мне как хочет, даже грубо, он знает, что я не обижусь». Пылающее гневом лицо все еще стояло перед ней, лицо льва, величавое и грозное.