Изящная комбинация (СИ)

— Так, — я резко повернулся к Котову. — Пишите распоряжения. Первое: все некритичные проекты на московском заводе заморозить. Второе: средства уральских предприятий централизовать через нашу московскую контору. Третье…
Котов быстро строчил в блокноте своим каллиграфическим почерком.
— А как же модернизация? — осторожно спросил он. — После отъезда немцев нам еще нужно минимум полмиллиона на новое оборудование.
— Модернизацию не останавливать ни в коем случае. Это наш единственный шанс выжить. Сколько у меня личных средств на швейцарском счете?
— Восемьсот тысяч франков, — Котов сверился с записями. — Но, Леонид Иванович, это же ваши последние резервы…
— Переводите в Москву. Все до франка.
Главбух снял пенсне и устало протер глаза:
— Даже с этим не хватает почти миллиона. А если Промбанк потребует досрочного погашения по остальным кредитам, это будет катастрофа.
— Не потребует, — я решительно направился к секретеру красного дерева. — У меня есть кое-что на Стрешнева, их управляющего. Старые связи с белой эмиграцией, теневые сделки через рижские банки… Завтра с утра едем к нему на переговоры.
— А если не поможет?
— Тогда подключим кооперативные банки. У меня назначена встреча с Клюевым из Общества взаимного кредита. И еще… — я достал из ящика секретера пачку документов. — Здесь доказательства махинаций «Сталь-треста» с оборонными заказами. Думаю, товарищу Орджоникидзе будет интересно.
Котов аккуратно сложил бумаги в портфель:
— Рискованно играете, Леонид Иванович.
— А у нас есть выбор? — я невесело усмехнулся. — Готовьте полный отчет по финансам. Завтра начинаем борьбу за выживание.
Когда за Котовым закрылась дверь, я еще долго стоял у окна. В голове крутились цифры, схемы, варианты решений.
Где-то в глубине души шевельнулся холодок страха. Слишком много поставлено на карту. Но я заставил себя думать только о деле.
Они хотят нас уничтожить? Что ж, посмотрим, кто окажется сильнее. У меня есть преимущество. Я знаю, как работают финансовые схемы будущего. Теперь главное правильно разыграть эти козыри.
На следующий день с раннего утра я поехал решать денежные вопросы.
В приемной Промбанка царила все та же атмосфера дореволюционной солидности. Строгая секретарша с ниткой жемчуга на шее, тяжелые бархатные портьеры, паркет с инкрустацией. Даже запах не изменился, легкий аромат дорогого табака и свежего кофе.
Стрешнев встретил меня в своем кабинете. Как всегда безукоризненно одетый, с идеально повязанным галстуком и золотым пенсне на орлином носу. Но что-то неуловимо изменилось в его облике. Может быть, чуть более напряженная поза, или едва заметная складка между бровей.
— Присаживайтесь, Леонид Иванович, — он указал на кожаное кресло у массивного письменного стола. — Кофе?
— Благодарю, но давайте сразу к делу.
Стрешнев тяжело вздохнул, снял пенсне и принялся протирать стекла батистовым платком:
— Вы же понимаете, в каком положении я оказался…
За высокими венецианскими окнами падал мокрый снег. В мраморном камине потрескивали березовые поленья. Казалось, время застыло в этом кабинете, сохранив осколок старой, имперской России.
— Понимаю, Петр Николаевич. Как понимаю и то, кто именно оказывает на вас давление.
— Не просто давление, — Стрешнев поморщился. — Прямой приказ из очень высоких кабинетов. Рыков лично звонил.
— И что же такого страшного рассказал вам Алексей Иванович про мои заводы?
— Бесхозяйственность, — банкир старательно избегал прямого взгляда. — Нецелевое использование средств. Угроза срыва оборонных заказов…
— А вы сами-то в это верите? — я подался вперед. — Вы же видели наши балансы, производственные показатели, темпы роста…
— Верю или нет — уже не имеет значения, — Стрешнев встал и прошелся по кабинету. Его породистый профиль четко вырисовывался на фоне окна. — Решение принято на самом верху. «Сталь-трест» получил карт-бланш.
Это ему Рыков так мозги промыл? Надо же, как много значат связи.
— И вы готовы уничтожить налаженное производство только потому, что кто-то наверху решил передать его другим хозяевам?
  
Банкир резко повернулся ко мне:
— А что я могу сделать? Времена изменились, Леонид Иванович. Сейчас не девятьсот тринадцатый год, когда слово банкира что-то значило.
— Можете дать нам время, — я достал из портфеля папку с документами. — Вот здесь детальный план реструктуризации долга. Три месяца отсрочки, и мы гасим кредит полностью.
Стрешнев мельком глянул на бумаги:
— Невозможно. Приказано закрыть все кредитные линии в течение недели.
— Петр Николаевич, — я понизил голос. — А вы не задумывались, почему они так торопятся? Может быть, потому что через три месяца мы запускаем новый мартеновский цех? И тогда наша технология окажется вне конкуренции?
В кабинете повисла тяжелая тишина. Только часы в углу мерно отсчитывали секунды.
— Я понимаю все, — наконец произнес Стрешнев. — Но моя власть ограничена.
— Зато моя информация безгранична, — я выложил на стол еще одну папку. — Здесь материалы о некоторых довоенных операциях «Русско-Азиатского банка». В том числе, о роли одного молодого клерка в истории с векселями Путиловского завода.
Стрешнев побледнел:
— Вы блефуете.
— Проверьте. У вас там очень интересная подпись стоит. А найти человека, который ее опознает, труда не составит.
Банкир тяжело опустился в кресло. Его холеные руки едва заметно дрожали.
— Чего вы хотите?
— Немного времени. Всего три месяца.
— Неделя, — отрезал Стрешнев. — Максимум десять дней. Это всё, что я могу сделать.
— Месяц, — я встал. — И мы не будем углубляться в историю с векселями.
Он молча кивнул. На его лице читалось облегчение пополам с затаенной обидой.
— Прощайте, Петр Николаевич, — я направился к двери. — И не держите на меня зла. Каждый выживает как может.
Уже в дверях я обернулся:
— Да, и передайте Рыкову, пусть не торопится праздновать победу. Игра еще не закончена.
Выйдя на заснеженную улицу, я глубоко вдохнул морозный воздух. Даже месяц — это очень мало. Но все же лучше, чем ничего.
Теперь нужно срочно ехать в другие места. Время дорого.
«Бьюик» уже ждал у входа. Степан включил мотор, и мы тронулись по заснеженной мостовой. Степан уверенно вел машину между ломовыми извозчиками и редкими автомобилями.
— В Московский кооперативный, — коротко бросил я.
Скорницкий принял меня без обычных банковских церемоний. В его кабинете на Мясницкой все так же дышало деловой простотой — добротная мебель фабрики «Пролетарий», портреты вождей на стенах, новенькие конторские счеты на столе.
— Что ж, давайте посмотрим ваши документы, — он сразу перешел к делу, расстегивая ворот гимнастерки. — Без этих, — он мотнул головой, — купеческих расшаркиваний.
Я разложил перед ним балансы и производственные показатели. За окном глухо прогромыхал трамвай.
— Триста тысяч, — Скорницкий быстро пробежал глазами цифры. — Больше не смогу, даже если захочу. Но это твердо, под ваши московские активы.
— Сроки?
— Три месяца, потом продлим, если все будет в порядке. Надо только согласовать с районным совнархозом.
После кооперативного банка я направился в отделение Общества взаимного кредита на Варварке. Купеческий особняк петровских времен с колоннами, немного потрепанный, но все еще хранящий следы былой роскоши.
Председатель правления, грузный Семен Маркович Гуревич, долго разглядывал документы через толстые стекла пенсне:
— Двести пятьдесят тысяч, не больше. И то, если правление согласится. Сами понимаете, времена сейчас непростые.
Последним в списке был Московский городской банк. Его управляющий, бывший земский деятель Павел Дмитриевич Долгов, встретил меня настороженно:
— Сложно, голубчик, все очень сложно. Но если под залог оборудования… допустим, тысяч сто пятьдесят мы найдем.
Когда я вернулся в «Бьюик», уже перевалило за полдень. Семьсот тысяч не так уж плохо для первого дня. Но и этого катастрофически мало. Нужно искать другие источники.