"Фантастика 2024-82" Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

Закон больших чисел — объективная реальность. Отменить его ни один человек не может. Конечно же, нашелся зритель, обладавший биноклем, которому не светило выбраться на улицу и за десять минут, и который решился глянуть на бомбу вооруженным взором, даже не двинувшись в сторону выхода.
Именно от этого дурака (или храбреца) последовал вопль:
— Vergiss mein nicht! [39]
  
Сосед этого отважного зрителя всерьез заподозрил, что тот слегка тронулся умом, призывая непонятно кого помнить его скромную особу. Это мнение прозвучало вслух. Но обладатель бинокля продолжал выкрикивать нечто совсем уж не лезущее ни в какие ворота:
— Это не бомба! Там цветы, в бинокль видно! Любимые цветы фюрера!
Вся Германия знала, что Гитлер и вправду обожает незабудки. А биноклевладелец в порыве неслыханной щедрости протянул прибор соседу со словами:
— Да смотрите сами!
Результаты наблюдения с легким гулом волной прокатились по стадиону. Зрители тут же разделились на две категории. Законопослушное большинство продолжало медленно продвигаться к выходам. Меньшинство напрягало глаза, вглядываясь в мирно лежащую "бомбу". Надо отметить, что относительно происхождения предмета мнения также разделились. Большинство зрителей предположило, что это чья-то шутка. Не было единства и среди этой группы: одни полагали, что шутка дурацкая, другие считали ее идиотской, третьи обзывали кретинской. Впрочем, нашлись граждане, которые подумали, что это кто-то из Люфтваффе решил таким образом выразить почтение фюреру. Решительно все очевидцы сошлись во мнении, что адресату этой экзотической посылки наверняка не понравился способ доставки. И были правы.
Тем временем охрана со всей осторожностью вывела шефа через запасной выход, посадила в подкативший личный "хорьх" и направилась в рейхсканцелярию. Правда, голова у Гитлера разболелась еще пуще, но он держался на силе воли и даже распорядился, чтобы расследование началось немедленно. Впрочем, за эту работу подчиненные и так принялись, не дожидаясь команды.
Обследование приземлившегося предмета очень скоро выявило полное отсутствие взрывчатки. Точнее сказать, она там была в небольшом количестве, сработала (это установили по запаху) и, по всей видимости, использовалась для уничтожения некоей важной детали. Небольшую порцию цветов отправили в Берлинский университет для тамошних экспертов. Но посередине гигантского букета покоилось письмо, адресованное лично фюреру.
В похвалу личной охране германского вождя будь сказано: она подошла к своему делу куда ответственней, чем телохранители гросс-адмирала Редера. Никто и не подумал предложить фюреру воспользоваться резиновыми перчатками — нет, письмо немедленно отправилось к экспертам по ядам.
Пока те трудились, ведомство доктора Геббельса, рассудив, что такое событие скрыть никак не удастся, выпустила короткое радиосообщение: мол, на стадион была сброшена бомба, она не взорвалась, никто, в том числе фюрер, не пострадал. Сообщение основывалось на личном распоряжении министра пропаганды, который, в общем, видел то же, что и Гитлер, поскольку его охрана потащила в бомбоубежище практически сразу же вслед за фюрером.
А трудяга Йоганн Мюллер, отличившийся и настойчивостью, и прилежанием, закончил то, что вполне можно было бы назвать протоколом. Обер-лейтенант скрупулезно обработал данные звукометрии. Он учел скорость распространия звука в атмосфере и даже то, что она меняется в зависимости от высоты. Он трудолюбиво отметил возможную погрешность измерений. И все равно результат получился поганого (для германского ПВО) свойства. Почти аверное искомый объект был одиночным самолетом, поскольку ни один из операторов не смог выделить хоть какой-то признак того, что таковых было несколько. Высоту полета определить удалось лишь приблизительно: от десяти до двенадцати тысяч метров. Точно так же заметный разброс наличествовал в оценке скорости: от восьмисот семидесяти до тысячи ста километров в час. Слегка утешительным моментом было то, что скорость неизвестного объекта была явно меньше скорости звука. Неизвестный вторгся в охраняемое воздушное пространство с юго-юго-запада, пробыл там не более пятнадцати минут и ушел на восток.
Любой понимающий офицер Люфтваффе из этих данных сделал бы вывод: перехват подобного нарушителя есть вещь сомнительная, если вообще возможная. К такому же умозаключению пришел и обер-лейтенант ПВО. Поскольку он отличался помимо трудолюбия также умом и сообразительностью, то этот вывод он оставил при себе.
Как раз этот протокол доставили к стадиону (именно там оставалось большинство следователей и экспертов) первым. По идее, его должны были изучить и передать фюреру. Кто-то из догадливых велел сделать одну копию для Геринга.
Вторым пришел протокол от экспертов-ботаников. Вывод в нем был однозначен и единодушен: представленный материал представляет собой растение Myosotis arventis, сиречь "незабудка полевая", каковое широко распространено по всей Европе. Представляется достойным внимания, что во всем ареале произрастания незабудки не цветут в зимние месяцы, так что представленные экземпляры, вероятно, имеют оранжерейное происхождение. Точно установить регион произрастания возможно лишь по тщательном изучении почвы, каковое исследование требует значимого времени — не менее трех суток, а скорее даже недели.
Иначе говоря, стало ясно, что ничего не стало ясно.
И тут на сцене появился шеф гестапо Генрих Мюллер. Первое, что он сделал: окинул окружающих своим знаменитым колючим взглядом, от которого очень многим становилось не по себе. Засим последовал вопрос, заданный на ужасном баварском диалекте, от которого главный гестаповец не мог или не хотел избавиться:
— Итак, господа, что тут произошло?
На объяснения понадобились двадцать минут. Обычно после доклада следуют вопросы. Так случилось и на этот раз — если не считать того обстоятельства, что первым был вызван обер-лейтенант Йоганн Мюллер. Разумеется, не родственник.
Звукометрист чувствовал себя до последней степени дискомфортно. Он прекрасно понимал, что может оказаться крайним, хотя именно его заслугой было обнаружение самолета-нарушителя. К его потрясению, грозный гестаповец заговорил совершенно добродушным голосом, в котором почти отсутствовала истинно баварская грубость:
— Йоганн, я здесь не для того, чтобы арестовывать. Мне нужно знать обстоятельства дела. Так что можете звать меня просто "герр Мюллер". Итак: в каких странах существует самолет, способный летать так, как вы описали?
Обер лейтенант чуть приободрился:
— Ни в каких, герр Мюллер. Нам по роду службы положено знать характеристики всех самолетов из всех стран, даже Японии. По крайней мере, нас о таких скоростных никто не извещал.
— Да что вы говорите, Йоганн! Как это "ни в каких", когда он все же был. Тогда спрошу другое: в каких странах он МОГ быть построен?
— Точных данных нет, герр Мюллер. Ходили разговоры, что реактивными двигателями — а у него почти наверняка такие — занимались британцы. И, по слухам, русские что-то такое демонстрировали в ходе их конфликта с Финляндией, но точно не знаю. И потом: у них там действовали, если не ошибаюсь, истребители, но не бомбардировщики. А такую штуковину вряд ли можно… — тут речь обер-лейтенанта замедлилась, — …ну, разве что подвеска на истребителе… да, это мог быть русский самолет.
— Приятно встретить подобную эрудицию в молодом офицере. Тогда вот еще вопрос…
Но тут могущественного руководителя тайной политической полиции прервали самым неделикатным образом.
— Прошу прощения, господа, — встрял малозаметный следователь и, понизив голос почти что до интимного шепота, продолжил, — осмелюсь доложить, новые факты…
Генрих Мюллер отошел в сторону, выслушал то, что ему сказали на ухо, и кивнул.
— Мне придется отвлечься, Йоганн, — все тем же благодушным голосом обратился шеф гестапо к однофамильцу. — Вас, возможно, еще будут допрашивать, выясняя мелкие подробности. Но я благодарю вас за те сведения, что вы уже доставили. Не тянитесь, не на плацу.