"Фантастика 2-23-120". Компиляцмя. Книги 1-20 (СИ)

– А-а-а-а… – Антуанетта попыталась вывернуться из создавшейся неловкой ситуации. – Это наша вторая дочь Ульрика! Прошу ее извинить, она всегда отличалась несколько экстравагантными манерами.
Стадо бараноподобных женихов, чрезвычайно обрадованное своим негаданным спасением, радостно забило копытами и ринулось в атаку.
– Мадемуазель! – подскочил ко мне один, длинный и тощий как оглобля, в куцей курточке, обшитой позументами. – Мы имели честь присутствовать на знаменитой охоте, где вы демонстрировали чудеса ловкости при обращении с луком. Но что могло так сильно насмешить вас при звуках этих ангельских голосов?
При упоминании об ангельских голосах добрая половина присутствующих ощутила спонтанное и неконтролируемое желание повторить мой скандальный смешок.
– А мне кажется, что за все время моего пребывания в стенах этого гостеприимного замка я не слышал ни одного слова, произнесенного вами! – атаковал меня второй кавалер, подкручивая при этом свои неимоверно длинные усы. – Может быть, вы немая?
– Зато не глухая! – насмешливо парировала я, сопровождая свои слова элегантным поклоном. Усач стушевался, покраснел и отступил назад. В группе женихов послышались хлопки и возгласы одобрения.
– Мадмуазель Ульрика, – на подходе был следующий кандидат, – так беззастенчиво осмеивать чужое пение может только тот, кому самому медведь наступил на ухо! – Этот дворянин выгодно отличался от предыдущих сдержанностью наряда и смешинками, играющими в глубине серых глаз.
– Ну, почему же сразу на ухо… – Я уже вошла во вкус предлагаемой мне игры. – Может быть, я просто не сторонница показухи?!.
После этих слов я рискнула покинуть место у окна и, проходя сквозь ряд расступающихся при моем приближении гостей, направилась к столу, где молодые дворяне поднимали бокалы за мое здоровье. Сдержанный дворянин галантно поцеловал мою руку и налил немного белого эльфийского. Уже поднося вино к губам, я встретилась глазами с пылающим ненавистью взглядом Луизы. О, если бы ее глаза умели метать молнии, то я бы давно вспыхнула ярче самого большого из волшебных шаров мэтра Кваруса. Раскаяние охватило мою душу, и я совсем было намеревалась поблагодарить всех за приятный вечер и покинуть залу, как совершенно потерявшая над собой контроль Луиза бросилась ко мне со сжатыми в гневе кулаками.
– Не слушайте ее, – истошно заверещала она. – Ульрику и женщиной-то назвать трудно. Ни петь, ни танцевать она не умеет. Только и делает целыми днями, что машет мечом, да скачет по лесам на своем бешеном коне…
Окружавшие меня мужчины замерли, не зная, как реагировать на эту бурную выходку.
– Неправда! – раздался протестующий голос, и старый Гийом, несший почетный караул возле двери, пересек залу и положил руку мне на плечо, словно собираясь защитить от всех обидчиков разом. – Поклеп возводит молодая госпожа! Умеет Ульрика петь, да так, как не многим это дано по милости Пресветлых богов!
Дворяне загалдели, наперебой упрашивая меня спеть для них немедленно. Я обратила встревоженный взор к Антуанетте, но графиня отвернулась от меня с таким выражением, словно увидела грязное насекомое. Луиза молчала, всем своим видом выражая насмешливое презрение. Девушки собрались вокруг нее, выказывая ей поддержку и одобрение и противопоставляя свой ярко разряженный кружок моему непритязательному одеянию. Женихи ждали, видели мое растерянное недоумение и, видимо, уже склонялись к тому, чтобы принять на веру мстительные слова Луизы. Но старый Гийом никогда не сдавался без боя. Он выудил из стоящего у стены кресла чью-то гитару, изукрашенную щегольскими бантами, и, принеся, буквально сунул ее мне в руки.
– Я знаю, что это не ваша любимая гитара, но все-таки, девочка, спой для меня, как поешь по вечерам, сидя у огня… – Гийом легко погладил меня по волосам, и такая нежная, искренняя любовь промелькнула в его улыбке, что я невольно улыбнулась в ответ и тронула струны гитары. Все окружающее перестало существовать для меня, и голос мой, грудной и низкий, зазвучал в притихшем зале:
 
 
 
Удобно рукоять лежит в ладони,
 
Мой верный друг – отточенный клинок,
 
Его душа по-человечьи стонет,
 
Сплетая бой с изящной вязью строк.
 
 
 
Каляма друг и старший братец стила,
 
Поет, танцует и творит стихи,
 
Тобою, помню, за любовь я мстила,
 
Тобою отпускала я грехи.
 
 
 
Нет ничего превыше звонкой стали,
 
Чье имя – честь, чьи клятвы – на крови,
 
Меня он даже в смерти не оставит
 
И не предаст ни в жизни, ни в любви.
 
 
 
Тобой крестили и тобой клеймили,
 
Тобою покоряли племена,
 
Лишали власти и престол дарили,
 
Фортуне отсекали стремена.
 
 
 
Купили за табун коней арабских,
 
По весу отдавали жемчуга,
 
И, не страшась визгливых жалоб бабских,
 
Тебя меняли на гарем врага.
 
 
 
С тобой делили счастье и невзгоды,
 
Паденья, взлеты и забвенья дни,
 
В тебя впитались чьих-то судеб годы,
 
И чьей-то смерти яркие огни.
 
 
 
По этой стали часто скачут блики,
 
И, замерев, дыханье затаив,
 
Я в этих вспышках замечаю лики
 
Ушедших повелителей твоих.
 
 
 
Их души, отлетевшие когда-то,
 
Живут в тебе – и не умрут вовек,
 
В тебе найдя хранилище и брата,
 
Как будто ты не сталь, а человек.
 
 
 
Ты умирал не раз на поле брани,
 
И воскресал в других уже руках,
 
Былых друзей порой до смерти раня,
 
Своих любимых превращая в прах.
 
 
 
Ты так кричал, что даже звуки боя
 
Мог перекрыть, победу возвестив,
 
Враги не раз глумились над тобою,
 
Тебя во мрак могилы опустив.
 
 
 
Какие мастера тебя ковали,
 
Вложив в клинок неведомый секрет,
 
И как тебя тогда творцы назвали —
 
Утеряно за сотни долгих лет.
 
 
 
Из ножен вновь скользя с притворной ленью,
 
Ты мне как продолжение руки,
 
Тебя, мой друг, я называю Тенью,
 
Нас не поймут глупцы и дураки.
 
 
 
Я знаю, мой черед придет когда-то,
 
И пусть вам в это верится с трудом,
 
Я, как и все – усну в объятьях брата,
 
В душе клинка найдя приют и дом.
 
 
 
И кто-то новый, чище и моложе,
 
Меч заключив в своей любви кольцо,
 
Душу клинка пускай не судит строже,
 
Узрев в ней мельком и мое лицо.
 
 
Потом я тихонько положила на стол умолкнувшую гитару и, сопровождаемая глубокими поклонами гостей, пошла к дверям. Приглашенные музыканты побросали свои инструменты и свесились с балкона, посылая мне восхищенные взгляды и воздушные поцелуи. Но уязвленная Луиза не хотела, чтобы вечер закончился таким нежеланным для нее образом. Она приблизила свои губы к уху стоящего рядом с ней юноши и торопливо прошептала несколько слов. Этот дворянин обладал высоким ростом и развитой мускулатурой, но хищное крысиное лицо с хитрыми и злобными чертами начисто лишало его обаяния, и даже более того, придавало ему что-то неописуемо отталкивающее. Юноша выслушал Луизу, и гадкая ухмылка появилась на его тонких губах. Я уже взялась за ручку двери, когда язвительный мужской голос нарушил тишину: