"Фантастика 2-23-120". Компиляцмя. Книги 1-20 (СИ)

Так уж повелось исстари, что в роду Агеевых все мужчины добровольно принимали духовный сан и посвящали себя служению Господу, свято блюдя завет далеких предков: пуще зеницы ока беречь серебряный крест и прилагающийся к нему перстень, облекающий своего носителя званием Привратника. Да вот только какие такие врата предстояло открыть однажды очередному Привратнику — не ведал никто, но слухи об избранности агеевского рода испокон веков ходили по Мухомортовке, придавая этой семье немалую загадочность и обеспечивая всеобщее уважение. А еще поговаривали, будто свершение завета произойдет только тогда, когда в семье родится не один, а два сына, после чего на мир падет смертная тень и наступят суровые времена испытаний, пройти через которые можно лишь с помощью веры. Врали те слухи али нет — пока не известно, но действительно: сколько бы детей ни рождалось в этом роду — все они оказывались девками, ибо мальчик-наследник всегда был лишь один, наделенный отличительными фамильными чертами: ростом, осанкой и дородностью. Да еще тем знаменитым взглядом пронзительных серых глаз, которые некогда загипнотизировали последнюю российскую императрицу. Все агеевские мужики отличались неимоверной могутностью и выносливостью, доживая лет до ста, а то и поболее. Недаром замучились проклятые вороги с их легендарным предком — Гришкой Распутиным: и ядом того изводя, и из револьвера в него стреляя, и в прорубь опуская. И невдомек им было до его высокого предназначения, отлично известного самому старцу. А Распутин, видать, судьбу свою предчувствовал, ибо за несколько дней до расправы над собой снял он крест и перстень, да и отдал их сыну Дмитрию с наказом передать будущему отпрыску и сберечь для того, кто вторым родится. Так все оно и случилось…
Родной отец строптивого Гришки Агеева состоял в чине иерея, а в просторечье деревенского батюшки, и являлся единокровным внуком старца Распутина. Дмитрий Григорьевич сберег-таки наследие предков и, будучи арестованным НКВД, а затем в начале 1930 года сосланным в Сибирь, умудрился сбежать из колонии-поселения да бесследно затеряться в глухой рязанской глубинке. В Мухомортовке он принял рукоположение, отстроил часовенку, женился на местной девушке, но вскорости умер, ибо здоровье беглеца оказалось изрядно подорвано всеми перенесенными мытарствами. Его единственный сын Аристарх пошел по стопам родителя и тоже состоял в чине иерея, служа в своем родном приходе. По примеру мужчин своего рода он обзавелся домом и семьей, намереваясь преданно хранить тайну креста и перстня да смиренно дождаться появления наследника. И все бы ничего, но вот только размеренный ход событий вдруг непредвиденно споткнулся, выбиваясь из наезженной колеи бытия и выкидывая крутое коленце, ибо дальше началось нечто совершенно необычное.
Первенец Аристарха, нареченный Андреем, неожиданно скончался почти сразу же после рождения, прожив всего-то пять дней. Мухомортовский иерей растерянно молился у себя в часовне, безмерно напуганный столь внезапным разрывом семейного предначертания. О нет, он прекрасно помнил древнее предсказание, пророчащее страшные события, должные совпасть с появлением второго сына, но еще больше опасался батюшка Аристарх угасания своего рода и отсутствия будущего хранителя креста и перстня. Бил он челом перед иконами, прекрасно понимая, что и без сына плохо роду придется, и со вторым сыном тоже нехорошо. Про подобные неразрешимые жизненные затыки мудрые мухомортовцы говорят: «Куда ни кинь — везде клин». А что делать? Только молиться. И отец Аристарх молился. Но, как водится, Господу завсегда виднее, кому чего положено, и посему ровно через год мольбы иерея Агеева были услышаны, а в его семье появился второй младенец — Григорий.
С самого младого возраста Гриша разительно отличался от прочих жителей дремучей Мухомортовки. Резвый и неусидчивый, каким и положено расти любому мальчишке, он вместе с тем обладал чрезвычайно развитым и самобытным умом, буквально на лету схватывая любую науку. Батюшка Аристарх сам занимался с сыном, раньше чем читать научив того некоему странному гимну, устно передающемуся в их роду. Что именно означает это мрачноватое песнопение — не ведал никто, но оная традиция соблюдалась свято, и каждый агеевский сын твердо помнил его наизусть, так, что аж от зубов отскакивало. Неплохо закончив десять классов Старожиловского интерната, юноша напрочь отказался поступать в духовную семинарию, повергнув в уныние своего набожного отца. Презрев резонные уговоры Аристарха, высмеяв легенду о хранимых в семье раритетах и эгоистично проигнорировав слезы матушки, Григорий пошел в армию, попав в «десантуру» и выслужившись вскоре до чина сержанта. Возвращаться домой он не собирался, суровыми армейскими буднями не тяготился ничуть, а потому особо отличился в Афганской кампании, будучи удостоенным нескольких боевых наград. Никого не посвящая в свою заветную мечту, Григорий имел неплохие шансы достичь желаемого и стать даже полковником, но судьба распорядилась иначе, имея на отступника свои, известные лишь ей одной виды.
 
Стоял пыльный и душный декабрь 1989 года. Тут, в Афганистане, снег такая же редкость, как чистая питьевая вода, сострадание и милосердие. В этих краях всегда жарко днем и холодно ночью, нет ничего, кроме камня и песка, не ценится быстротечность жизни и не уважается таинство смерти. Здесь ты поневоле начинаешь понимать: только очень благополучные люди могут позволить себе любить зиму, ведь у обездоленных и лишенных крова бродяг любимое время года — лето. Так до какой же степени пошлости зажралось несчастное человечество, если полюбило войны и не боится уже ничего, даже последней ядерной зимы…
Участвуя в освобождении города Кандагар, сержант Агеев получил тяжелое осколочное ранение в брюшную полость и попал в госпиталь, находясь в крайне тяжелом, а вернее практически безнадежном состоянии.
— Не жилец, — констатировал оперировавший его хирург, бессильно разводя мозолистыми руками. — У нас обезболивающее закончилось еще неделю назад, бинтов нет, санитаров не хватает. Скоро вообще всех раненых одной уринотерапией лечить придется. Ну не Бог я, поймите, не Бог… — торопливо отвернулся и ушел по заставленному носилками коридору, развевая полами грязного халата. Лейтенант Васька Шепель, командир, а по совместительству ближайший друг приговоренного к смерти сержанта, лишь сердито сплюнул вслед эскулапу и, недобрым словом поминая всех слабаков-докторов, силой разжал судорожно стиснутые зубы находящегося в глубоком обмороке Григория, приоткрыл ему рот и всыпал туда щедрую порцию отличной местной дури, резонно рассудив так: «Уж если товарищ и умрет, то приятно и безболезненно…»
Атеизм — самая жестокая из религий. Она оставляет человека наедине с самим собой и не дает надежды на продолжение ментального развития. Она отвращает человека от духовного устремления и зацикливает на плотском. Нынешний путь человечества — это атеизм.
«Наверное, я святой, — отстраненно думал сержант Агеев, ощущая усталость и тупую, отступившую на второй план боль. — Кто же еще может скорбеть обо всем человечестве, когда у самого все тело — сплошной сгусток огня и муки. А еще — предсмертный холод. Но разве у человечества не все, как у меня? Или у меня, как у него? Да какая в принципе разница! — Он понимал, что умирает и сейчас немного сожалел об отвергнутом им Боге, начиная осознавать истинную суть доводов отца, когда-то выслушанных им, но так и не услышанных. И вот, не умея общаться с Господом, не умея обращаться к нему, Григорий завел бессловесный разговор со всем человечеством, как будто это могло что-то изменить. Будто его этому учили. — Почему мне досталась такая участь? — спрашивал он неизвестно у кого. — За что ввергло меня, слабого и беспомощного, в пучину земных страданий? Меня знобит в предчувствии страшных зим. Меня мучает нехорошее предчувствие. На меня дует вселенский ветер из разверзающегося под ногами ада. Он въелся в меня до костей, тот губительный холод операционного стола, на котором меня вылущивали, словно стручок гороха… Как же это страшно — пройти крещение операционным столом. Но разве боль не очищает, подготавливая нас к… Хм, к чему же?»