"Фантастика 2-23-120". Компиляцмя. Книги 1-20 (СИ)

Бородатый отшельник схватил фужер, неверной рукой плеснул из бутылки, выпил. Половина потекла по бороде.
– И правильно! – вскричал он. – И правильно! – Но тут же понизил голос. – Только гонишь ты мне, юноша. У меня есть соседи. Один – двумя этажами ниже, в юго-западном крыле, а второй – этажом выше, в северном. Бывает, мы перезваниваемся. Тот, что в северном крыле, говорил, что ему приводили баб, и не раз.
– Это он кислоты пережрал, – спокойно возразил Глеб, продолжая стоять недвижно. – Вот и гонит. А когда ты с ним опять созвонишься, передай от меня, Глеба Студеникина, что, если он еще раз такую сказку кому-нибудь расскажет, я его лично из окна выкину. Этот дом – мой. И вся доставка идет строго через меня. В мои башни пацаны баб не водят.
Постник выслушал, потом налил себе еще один фужер, но пить не стал.
– Твой дом? – глухо спросил он. – Эх ты. Смрадный червь. Как тебя, говоришь, – Глеб? Ты, Глеб, крепкий паренек, но мудак полный. Это не твой дом. Это мой дом, понял? И весь город мой. И все люди его – мои. Патрули, фермеры, учителя, агрономы, инженеры, мужики, бабы, детишки – все мои. Ваши судьбы у меня в кармане лежат. Знаешь такое выражение: «раз плюнуть»?
– Знаю, – ответил Студеникин.
– А ты? – Косматый человек повернулся к Денису.
– Знаю, – сказал Денис.
– Вот мне, – косматый пожевал мокрыми губами и жидко сплюнул на пол, – вашу жизнь погубить – раз плюнуть. Захочу, плюну – и завтра все будет по-другому. Совсем. Вы так не можете, а я – могу. Потому что у меня есть, куда плевать. Но вы не бойтесь, я знаю свою планиду. Садитесь, пейте и ешьте.
– Благодарствуем, – произнес Студеникин. – Но нам пора. Внизу дел много.
Постник презрительно скривился.
– Внизу? Дела? Какие у вас внизу дела? Морковку сажать? Башни пустые ломать? Делать вещи, а не деньги? Работать на благо народного кооператива «Все свое»? Главное дело – здесь. Там, где я. Важнее этого, – он обвел рукой полумрак, – ничего нет. Жрите мясо. Внизу беда с мясом, я же знаю. В нашей России как не было нормального мяса, так и нет. Курицу еще можем выкормить, а с коровой уже проблема. Жрите мясо, мальчики…
Собственно, Денис не отказался бы от хорошего куска жареной говядины, или от двух кусков, или даже от трех кусков – безумный Постник был, в общем, прав насчет курицы и коровы. Но Глеб оставался недвижим. Изучив его лицо, Постник произнес:
– Гордый. Уважаю. Тебя, наверное, бабы любят. – Он повернулся к Денису. – Что, мил-человек, любят его бабы?
Копируя старшего товарища, Денис ровным голосом ответил:
– Надо спросить у баб.
– Оба гордые, – печально констатировал волосатый анахорет, подошел к кровати, достал из-под подушки пачку купюр, протянул Глебу.
– На стол положи, – сказал Глеб.
Постник послушно швырнул деньги; Денис испугался, что гонорар попадет в лужу пролитого пойла, но обошлось. Меж тем косматый богатей сложил руки на груди и побрел куда-то прочь из освещенного свечами пространства. Позвал из темноты:
– Идите за мной.
Денис вздрогнул: скрипучий фальцет полубезумного пропойцы превратился в густой властный баритон.
– Я вам кое-что покажу. Вы гордые, вам понравится. Заодно дела обсудим…
Студеникин повиновался, на ходу сделав Денису знак: держись рядом.
– Смелей, – презрительно загудело из мрака. – Откиньте занавес и проходите. Тут у меня тронная. Тут я смотрю на мой город.
По лицу Дениса ударило пыльной плотной портьерой, – дальше открылся второй зал, столь же просторный. Две из четырех стен были прозрачны, в изжелта-ртутном свете луны видно было массивное, стоявшее в центре зала кресло – единственный предмет мебели и вообще единственный предмет в огромном помещении.
– Сюда, – велел Постник. – Как вам панорама?
Денис не первый раз видел Москву с высоты сотого этажа. Студеникин был серьезный и осторожный человек, он трижды водил друга в тренировочные походы, прежде чем взять на реальное дело. Но тренировались они – как и все прочие новички в команде Глеба – только в башне «Владимир Мономах». В старые времена купить квартиру в «Мономахе» – элитном жилом комплексе с десятибалльным уровнем комфорта – считал своим долгом каждый российский миллионер; в период искоренения эту башню выше шестидесятого уровня разграбили дочиста, после чего подожгли; безотказные пожарные системы китайского производства почему-то отказали, и «Мономах» пылал почти два месяца; ждали обрушения и даже пытались инициировать его, расстреливая гнездо продажных толстосумов из гаубиц, однако гнездо устояло; теперь жить в «Мономахе» и вообще долго находиться меж обугленных стен было невозможно, дом обезлюдел полностью и двадцать лет вонзался в московское небо, как ржавый штык-нож, самый большой в истории памятник беспощадному и бессмысленному русскому бунту; именно с его крыши Денис впервые увидел весь город. Бесконечную – от горизонта до горизонта – россыпь желтых и белых огней, в одних местах гуще, в других – реже. Не столько было звезд на небе, сколько огней в ночной Москве.
 
– Как солнце начнет садиться, – произнес Постник, – так я сюда прихожу и смотрю. Думаю. Или не думаю. Если есть, на что смотреть – то лучше не думать, а просто смотреть.
– Патруля не боишься? – спросил Глеб.
Постник засмеялся.
– Патруля? Вертолетов, что ли? Эх ты, смешной мальчик. Я в этой квартире двадцать семь лет живу. Это стекло при мне ставили. Я сам его заказывал и оплачивал. Цена ему была – двести тысяч конвертируемых юаней. Между нами, это вообще не стекло. Особая пленка, нанополимер седьмого поколения. Из нее купола делают.
– Да, – произнес Глеб. – Как в Сибири, над Новой Москвой.
– Эта пленка и тот купол – из одного и того же материала. Как и купола на Луне. Пленка не пропускает наружу никаких волн. Ни световых, ни звуковых колебаний, ни электромагнитных. Мы тут можем дискотеку устроить или, наоборот, перестрелку, и никто ничего не заметит, никакая аппаратура не поймает сигнала. По научному это называется – двусторонняя избирательная проницаемость. Кислород и азот проходят, а углекислый газ задерживается. И тяжелые металлы. И всякие микробы. И вредные примеси. И жесткое излучение. Пули застревают, но можно, например, устроить так, что вода будет проходить… Опять же – очищенная от всякой дряни. Чудо-материал, за него девять нобелевских премий дали. Ничего не весит, не горит – не тонет. В мире его называют «шанхайское одеяло», в русской армии – «китайская портянка», в Штатах – «Энджи-дабл-ю». The New Great Wall. Можете потрогать.
– Не будем трогать, – сказал Глеб. – Верим на слово. Ты обещал обсудить дела.
– Обсудим, – вяло произнес бородатый человек и устроился полулежа. – Не спеши, дурень. Насладись. Как я наслаждаюсь. Я всех вижу, меня – никто. Про Постника никто не знает, а Постник – самый важный человек в этом городе. Постник протягивает руки, – тут Постник протянул руки, – делает вот так, – он сложил обе ладони ковшом, – и держит всю Москву в ладонях. Гиперполис, Третий Рим, столица столиц – в его полной власти… Постник может все изменить, капнув обычной водичкой из пипеточки… Чего молчите?
– Слушаем, – произнес Студеникин.
Старик игриво хихикнул.
– Ты думаешь, я обычный сумасшедший. Засел на сотом уровне и дрочит на панораму. Знаешь, в прошлом веке, во времена Путина, хороший вид из окна добавлял семьдесят процентов к стоимости жилья. И уже тогда жить выше других было престижно. Типа черненькие внизу, беленькие наверху. А когда трава поперла, все вообще с ума посходили. Я пацанчиком был, все помню. За хату на семидесятых душу продавали и жопу подставляли, а бывало – и то и другое сразу… Никто не понимал, что везде одно и то же. А я понимал. Я смотрел и смеялся. Потому что быстро понял, что везде одно и то же. Мир так устроен. Вчера черненькие были внизу, а беленькие – наверху, и все кричали: «Правильно, так надо жить, и никак иначе, а кто по-другому живет – тот враг и гад!» Теоретики обосновывали, философы умничали, писатели заряжали правду-матку. Детей учили: лучший путь – это наверх. Потом – хуяк, бля! – все переворачивается! – Бородатый безумец громко хлопнул ладонью по подлокотнику. – То же самое, только наоборот! Черненькие наверху, беленькие внизу! Наверху все обоссано, сожжено и стекла выбиты, а внизу – живая земля, травка, палисаднички и магазинчики. А вокруг тот же самый шум, аплодисменты: «Как было раньше – неправильно, а истинно правильно – как сейчас, и всегда так должно быть». И опять те же самые теоретики обосновывают, те же философы втирают истину, те же писатели строчат пламенные книжки, наизнанку выворачивают, как рукав…