"Фантастика 2-23-120". Компиляцмя. Книги 1-20 (СИ)

У растений не так. Они ни на что не надеются, они все про себя знают. Стебель не хочет себе лучшей доли, его все устраивает. Он растет, пока не вырастет.
Дальше действительно стало хуже: физическое недомогание уступило место нервному напряжению. Пять лет Герц находился в состоянии чистой радости, и по мере того как пятая возгонка – услада небогатых творческих работников – сменялась шестой, уважаемой среди богатых творческих работников, а потом седьмой, восьмой и девятой (статусные марки, любимые снобами и богатеями), радость становилась все чище, прозрачнее, волшебнее. Сейчас вокруг Савелия смыкался серый и безрадостный реальный мир.
Он ничего не сказал жене. Он все равно бы не смог ничего объяснить, она бы не поверила. Он ей просто солгал. Объявил, что отвезет к доктору, первоклассному специалисту, для консультации.
– Профессор очень занят, назначил на шесть утра – поспеши, дорогая.
Услышав про доктора, Варвара активно засобиралась, побежала в душ. Беременные женщины очень уважают докторов. Впрочем, все остальные женщины тоже. В ожидании Савелий прошел по квартире, пытаясь привыкнуть к мысли о том, что больше сюда не вернется. На что бы ни смотрел, видел он это в последний раз. Пьяного, оглушенного, дрожащего, его потрясло обилие вещей и предметов, еще вчера казавшихся абсолютно необходимыми, а сегодня ставших бессмысленными сгустками материи.
Он всегда считал себя минималистом, не уважал сувениры – все эти вазочки, статуэтки, фигурки, портретики в рамочках, – а теперь ужаснулся своей черствости. Что взять с собой, если уезжаешь навсегда? Телевизор? Холодильник? Шкаф со шмотками? Фотографии он нашел в дальнем ящике стола. Отец, мать. Отобрал одну из школьных: Герц и Годунов, лопоухие, четырнадцатилетние, ухмыляются. Вихры торчат, глаза горят – два сапога пара, не разлей вода, пятерки по литературе, двойки по поведению. Нашел снимок юной Варвары: открытая шея, взгляд с элегантной безуминкой, влажные губы. Роковая брюнетка в бриллиантовых серьгах. Отругав себя, сгреб все фото, какие ухватила рука, попытался затолкать во внутренний карман пиджака – там теснились радужные пачки. Полез в другой карман – с тем же результатом. В конце концов задрал на животе рубаху, сунул за пояс.
Потом вез жену прочь из центра Москвы. Радовался, что Варвара спит, устроившись на заднем сиденье, и не задает вопросов насчет маршрута. Не видит сомнительных предместий, ветхих стен, пораженных грибком, гнилых луж на щербатых мостовых, бледного отребья в лохмотьях и пустых пластиковых бутылок, гонимых сквозняками вдоль черных переулков. «Ей не надо тревожиться, – думал он. – Хорошо бы взять на себя все тревоги мира, лишь бы ничего не досталось матери моего ребенка».
Прости меня, Господи, и оставь меня. Ничего у Тебя не прошу, потому что знаю: не так уж много Ты имеешь. Пусть другие просят, я не буду. А если приготовлено что-нибудь специально для меня – немного счастья, или здоровья, или солнца, или воздуха, – отдай матери моего ребенка.
Машину бросил возле входа в дом. На тридцать пятом они пересели из смрадного лифта для малоимущих в сухой и просторный лифт верхних уровней. Он шел в три раза быстрее и за несколько минут доставил их на крышу башни.
Варвара помалкивала, зевала в ладошку.
Здесь гулял ледяной ветер. Скоро зима, подумал Савелий. Это хорошо или плохо? Растения не любят зиму. Или, может быть, наоборот? Только и ждут холодов, чтобы уснуть?
Вертолет действительно был совсем маленький, почти игрушечный, вдобавок ярко раскрашенный. Герц почему-то ожидал увидеть нечто суровое, черное – полуночный экспресс, ранавэй трейн, – а на посадочной площадке шумела крыльями изящная стрекоза и дверь придерживал красивый пилот в желтом комбинезоне с эмблемами какой-то смутно знакомой Савелию коммерческой структуры.
Зато веселенький вертолетик очень понравился Варваре.
Муса влез последним. Деловито пристегнулся. Жестом предложил пассажирам сделать то же самое. Варвара долго поправляла ремни – берегла живот.
 
Спустя полминуты после старта Савелий посмотрел вниз, и у него перехватило дыхание.
Город не был виден. Города не существовало. Вертолет летел над ярко-зеленым лугом. Торчащие из травы верхушки башен смотрелись чужеродно. Словно кто-то огромный вышел в дикое поле и забил колышки, размечая площадку для будущих построек, а потом вдруг передумал строить и оставил все как есть. Изумрудный ковер уходил за горизонт. Савелий посмотрел вправо, влево и задрожал от ужаса. Сознание отказывалось верить, что в мире не существует ничего, кроме голубого неба и зеленой травы. Голубое и зеленое, никаких других красок. Только небо и растения – ничего человеческого.
– Не смотри, – озабоченно посоветовал Муса. – Плохо станет.
– Мне уже плохо, – выдавил Савелий.
– Некоторых тошнит, – сказал Муса. – И почти все плачут.
  
Часть 3
   
1
 
Очень хочется пить.
Ничего другого не хочется. Только пить воду.
Сколько бы ни дали – Савелий пьет сразу все. Но дают мало, шесть кружек в день. Кружка – двести тридцать граммов.
Чай или кофе дают без ограничения – однако травоеды не употребляют ни чая, ни кофе. Им требуется только чистая вода.
Можно выйти за территорию колонии – в пятистах метрах к востоку есть овраг, по краю его растут кривые ветлы и ивы, ниже по склону, густо – репейник, а еще ниже течет мелкий ручей. Но пить из ручья здесь считается чем-то очень неприличным. Все, кто ходит пить из ручья, тщательно это скрывают.
Впрочем, вода не запрещена. В колонии вообще нет запретов, все добровольное, даже само пребывание. Не хочешь, надоело, устал – иди в Москву. До нее четыреста пятьдесят километров, как-нибудь дойдешь. Если волки не съедят.
А воды много. Раз в два дня кто-нибудь из волонтеров – например, Гоша Деготь – заводит старый грузовичок с бензиновым мотором, грузит в кузов пластиковые фляги и едет на север, в деревню. Там есть колодец. Грузовичок громко рычит и отвратительно пахнет. Когда Гоша побуждает его к жизни, травоеды отходят подальше. Они не переносят индустриальных запахов. Но по обычаю волонтерам надо помогать. Савелий зажимает нос и идет трудиться, обычно взяв с собой напарника по прозвищу Полудохлый.
У Полудохлого вторая стадия расчеловечивания. Полудохлый почти не разговаривает, он худ и высок. Два метра восемьдесят сантиметров. У него отсутствует слюноотделение, зато он сильно потеет. Как все растения, он испаряет 99 % выпитой влаги.
Его кожа имеет оливковый цвет. Пальцы на ногах очень длинные. Доктор говорит, что так формируется корневая система.
Савелию пока везет, у него до сих пор первая стадия – внешне он выглядит как обычный человек, только на плечах и животе недавно проступили светло-зеленые, неправильной формы, пятна – сначала совсем бледные, теперь они все ярче, и их площадь понемногу увеличивается. Это хлорофилл образуется в клетках эпидермиса.
Работник из Полудохлого скверный, но в колонии работают все. Даже те, кто с трудом передвигается. Наводят чистоту, подкрашивают, дежурят на кухне. Каждый четверг Савелий вместе с Полудохлым помогает Гоше Дегтю поместить фляги в кузов грузовичка. Потом Гоша поддергивает свои грязные, в пятнах масла, штаны и садится за руль. На соседнее сиденье помещает автомат. Савелий и его длинный приятель влезают в кузов и там едут, держась руками за стальные борта, по кривой дороге в деревню.
Дороги, собственно, нет. Дорога была пятьдесят лет назад, сейчас от нее остались только заплывшие грязью кюветы. Само асфальтовое полотно покрыто слоем песка и глины толщиной в полметра. Повсюду репейник в человеческий рост и осока. Но за многие месяцы колеса грузовичка пробили в зарослях надежную колею.
За пользование колодцем местные берут с колонистов плату. Соль, патроны, топоры, ножи. Шоколад. У местных свой хороший мед, но они любят городские сладости. Подношения берут, однако колонистов презирают. А колонисты ответно презирают местных. Правда, есть исключения. Гоша, например, знаком с большинством дикарей и разбирается в их обычаях. А Муса, наоборот, вообще не считает их за разумных существ. Говорит, люди не могут жить так грязно и бестолково, в землянках с дырявыми крышами. Местные ненавидят Мусу и очень боятся его вертолета – в их наречии нет даже слова для обозначения такой машины, как вертолет. Может быть, они ненавидят Мусу вовсе не за то, что его вертолет громко шумит и непонятно как летает, а именно за то, что в их словаре нет такого слова.