"Фантастика 2-23-120". Компиляцмя. Книги 1-20 (СИ)

– Видано ли такое, – брюзгливо ворчал он, гневно топая сафьяновым сапогом, – девке, да за мечи браться? Не твоего это ума дело, доча! У нас, в Берестянске, про баб одна присказка в ходу: волос долог, да ум короток. Ваша бабья забота замуж выходить, детей рожать да щи мужику варить! Ишь что удумала негодница, в мужской одежде ходить да с сабельками вострыми баловаться…
Но я не слушалась!
В какой-то момент у батюшки закончилось терпение, и он отправил меня в Нарронскую академию для благородных девиц, обучавшую дочерей родовитых семейств различным нужным в жизни премудростям, как то: пению любовных романсов, игре на гитаре и лютне, вышиванию и прочей занудной (на мой взгляд) лабудени. Надо ли говорить, что отчислили меня очень скоро, причем с громким скандалом, прибавившим немало седых волос в батюшкиной окладистой бороде.
И с замужеством я тоже не сподобилась! Засиделась в девках до двадцати двух лет, поэтому по нашим меркам считалась безнадежным перестарком. Не протоптали женихи тропинку к порогу моей девичьей светелки. По правде говоря, приезжала как-то однажды парочка захудалых иноземных аристократов, но и те, увидев мои решительно сжатые губы и услышав свист сабель, быстренько унесли ноги, не польстившись даже на немалое приданое, посуленное щедрым батюшкой, мечтавшим сбыть с рук непокорную дочь. А сундуки для свадебных нарядов, пустые и заброшенные за ненадобностью, так и пылились себе в сарае.
Не взяв меня измором и угрозами, державный родитель отважился на хитрость. Известный берестянский богомаз Фрол, отличавшийся новаторскими манерами живописи и завидно набивший руку на малевании облика Пресветлых богов для многочисленных столичных храмов, исполнил заказ батюшки и изобразил мою парсуну, в качестве модели взяв пригожую дворовую девку Витку. Ох и хороша же была Витка! При каждой встрече с ней у братцев-близнецов разве что слюни в три ручья не текли, а уж горящие плотским желанием глазенки точно сходились к переносице. Сказка, а не девица! Косы золотые в пол, глаза голубые бездонные, уста коралловые сахарные, талия как тростинка, а бедра завлекательно полные. Но князь строго-настрого велел Витку беречь, княжичей-кобелей от нее батогами отгонять и показал раскатавшим губищи сыновьям увесистый отеческий кукиш, подкрепленный вразумляющим подзатыльником. Бояре встретили действия князя льстивыми поклонами и восхвалениями. Одна я относилась к подобному родительскому демаршу неодобрительно. А ну как, насмотревшись чудесного портрета, повалят к нам принцы да графья заморские, к прекрасной княжне Рогнеде свататься? А княжна-то на самом деле – ни кожи ни рожи…
За неимением лучшего я кое-как умылась из поилки для скота, вытащила из-за голенища сапога поломанный костяной гребень и предприняла отчаянную попытку продраться сквозь свою спутанную гриву. Волосы сопротивлялись стойко. Тогда я поплевала на ладони и немного пригладила непослушную шевелюру на висках, решив, что и так сойдет, чай, не в храм собираюсь. Михась, дозволявший себе периодически критиковать распустеху-хозяйку, что-то негромко проворчал насчет того, что мной, дескать, только ворон на огороде пугать, а ходить с неряхой-княжной по эльфийской ярмарке зазорно. Я хмуро зыркнула на болтуна, прикидывая, не выдать ли его на экзекуцию княгине Зое. Угадав мои мысли, Михась поклонился до земли:
– Не обижайся, светлая княжна. Ты прекрас… но сама все знаешь, писаной красавицей тебя не назовешь!
– Ага, – привычно хмыкнула я и покосилась на свои грязные сапоги. – А вот описанной запросто.
Но все-таки, раздразненная неодобрительными взглядами оруженосца, я на всякий случай погляделась в отполированное лезвие сабли, желая проверить, что же такого необычного он узрел на моем лице. Никак там что-то грандиозное объявилось? Я не ошиблась, на кончике облупленного носа красовались не только веснушки, числом и яркостью ничуть не уступающие михаськиным, но и здоровенный, багрово-красный прыщ.
– Ага! – констатировала я. – Вчера его еще не наблюдалось!
– Так, подись, это, пиво попалось несвежее… – задирая голову к небу и скромно ковыряя землю носком лаптя, ненавязчиво предположил Михась.
 
Я снова с сомнением взглянула на свои непонятно чем заляпанные сапоги:
– Так ты хорошо запомнил, где находится лавка того эльфийского лекаря?
– А как же, – радостно закивал парнишка, – идем, я покажу…
– Куда? – На высоком крыльце княжеских хором нарисовалась группа пестро разряженных женщин, среди которых я с замиранием сердца узрела дородную княгиню Зою. – Стоять на месте, ироды проклятые!
Михась придушенно пискнул, прячась за мою широкую спину.
– А поведай-ка мне, Рогнеда свет Елизаровна, что же энто такое плачевное с Пушком моим ненаглядным приключилось? – с подковыркой вопросила княгиня, бочком пытаясь слезть с достаточно крутых ступенек.
– Ну, – призадумалась я, – подсказал нам лекарь эльфийский, что заболел твой крол болезнью редкостной, смертельной и чрезвычайно заразной! Он ведь в последнее время почти не прыгал?
Княгиня согласно кивнула, видимо абсолютно не понимая, что ее несчастный кролик практически утратил способность шевелиться не просто так, а от хронического обжорства, приведшего к крайней стадии ожирения. Впрочем, этот же диагноз можно было смело ставить и половине ее боярышень, не говоря уж о самой княгине.
– Ай и как он от нее мучился, зверек горемычный! – с притворной жалостью всплеснула руками я, успешно входя в роль справедливого борца за права животных. – Сил моих недостало смотреть на страдания бедолаги безвинного, ну и решила я по доброте душевной участь его тяжкую облегчить… – В моем голосе проскользнули певучие интонации нашего придворного сказителя Баяна.
– Так! – уже не столь грозно произнесла Зоя, постукивая себя по ладони увесистым поленом. – А в чем же выражается эта болезнь?
– Э-э-э, – тут же нашлась я, – кто мясца зараженного поел, тот сначала чесаться начинает, потом по всему телу у него идут зловонные вереды [217], волосы выпадают и суставы ломит. А уж после этого скорая смерть наступает…
Зоя торопливо шагнула обратно. За спиной у княгини испуганно завизжали приближенные боярышни. Кажется, неправедных пирожков успели отведать не только мы с Михасем. Оставалось удивляться тому, сколь огромное количество выпечки получилось из одного крохотного кролика.
Княгиня растерянно почесала поленом толстую щеку. Следом за ней рефлекторно зачесались и боярышни…
– Ну вот, первый признак налицо! – заупокойным тоном подметил Михась.
Зоя затряслась словно студень, закатывая глаза под лоб и хватаясь за перильца. И тут дверь княжьих палат распахнулась повторно. На мигом ставшее тесным крыльцо вывалилась ватага моих неугомонных братцев, возглавляемых неразлучными близнецами Будимиром и Святомиром, да еще средним – распрекрасным княжичем Елисеем. Елисей, безмерно гордящийся своей завидной статью и лощеной пригожестью, с утра успел вздеть праздничную шелковую рубаху и украсить лоб плетеной бисерной лентой. Тайком засматриваясь во вделанное в ножны меча зеркальце, княжич подкрутил тонкие усики и молодецки приосанился. Картину маслом нарушил басовитый голос Будимира.
– Это кто ж опять в отхожем месте дрянь по стульчаку размазал?! – требовательно взревел братец, потрясая подозрительно грязными руками.
Боярышни демонстративно повели носиками и брезгливо отодвинулись в сторону.
– Да, кто-то у нас в тереме антисанитарию разводит, гигиену нарушает, – елейно пропел книжник-Елисей, гордо переступая стройными ногами, обутыми в сапоги на высоких каблуках, и случайно зацепляя за кончик длиннющей Зоиной косы, лежащей на досках крыльца. – Так и до болезни какой вульгарной недалеко!
Услышав про болезнь, дебелая княгиня сдавленно застонала и попыталась упасть в обморок.
– А все Рогнеда виновата, – ябедничал Елисей, хитро на меня поглядывая, – она одна после уборной руки моет. Ох неспроста это!
– У, злыдень! – тихонько окрысилась я, не желая вдаваться в подробное описание хороших манер, с грехом пополам, но все же привитых мне в академии.