Человек с той стороны
— Если я пойду с вами, — сказал я, — к вам точно никто не будет приставать.
И тут же ужасно возгордился — как естественно мне удалось это сказать, даже не подумав заранее, как начать разговор.
— А я думал, что обо мне нельзя ничего такого подумать, — в его голосе звучало разочарование.
— В общем-то вы правы. Внешне нельзя. Но все-таки есть в вас что-то… Я не могу это объяснить. Во всяком случае, я думаю, что пошел бы за вами, если бы был… шантажистом.
— А ты — не?..
— Нет.
— И ты не хочешь узнать, куда я иду?
— Нет.
Какое-то время мы шли молча. Мне уже хотелось поскорее распрощаться с ним и пойти своей дорогой. Я и так был слишком назойлив. Но мне нужно было как-то сказать ему о деньгах. Я много раз думал, что сказать какому-нибудь еврею, когда я познакомлюсь с ним и захочу предложить ему деньги. Я придумал что-то в таком роде: мол, мой отец должен был деньги одному еврею, долг чести, но этого еврея уже нет в живых, и поэтому отец просил, если я встречу какого-нибудь нуждающегося еврея, отдать ему этот долг. А если еврей спросит, почему отец сам не отдает эти деньги, я скажу, что мой отец тем временем тоже умер. И тогда этот еврей наверняка мне поверит. Но сейчас, когда мне действительно представился случай все это сказать, у меня почему-то не поворачивался язык. Тем не менее я пытался себя заставить. Но тут он вдруг сказал:
— Беда в том, что я сам не знаю, куда сейчас идти…
Я стал лихорадочно думать: предложить ему что-нибудь? Но что я могу предложить? Может, как раз сейчас уместно заговорить с ним о деньгах? Я старался сообразить побыстрее, но мне ничего не приходило в голову. А он продолжал:
— У меня, правда, есть адрес на крайний случай. Я был там утром. Но эти люди уехали. А привратник начал задавать мне вопросы. И смотрел на меня с подозрением. Он спрашивал и спрашивал, и я запутался. Одно я тем не менее понял — в ближайшем будущем эти люди домой не вернутся. Я их знаю, если бы они могли, они бы обязательно меня предупредили. А если бы у них в семье кто-то умер, мне бы наверняка сказал об этом привратник. Может быть, с ними случилось что-то другое. Ведь такие неприятности не только с нами теперь случаются. Вот и мне сегодня пришлось срочно покинуть квартиру моего друга.
— Ксендза?
Он не ответил.
— Но ведь вы каждый понедельник…
— Верно, — сказал он. — Каждый понедельник я должен был уходить. Но лишь на время. Потому что к нему каждый понедельник приезжает сестра из деревни и привозит продукты. А потом везде убирает, даже в шкафу…
Я не понял.
— Днем он прятал меня в шкафу.
— И что, он больше не хочет вас держать или… или, может, у него кончились деньги?
— Нет. Просто вчера он поранился на улице. Упал с подножки трамвая. И теперь сестра решила остаться у него до тех пор, пока он не выздоровеет. И пока… Кстати, а ты кто, мальчик? Почему ты меня так расспрашиваешь? Что тебе до меня?
— Я подумал, что вам нужна помощь, — ответил я не задумываясь.
Потому что так оно и было.
Какое-то время мы шли молча, и вдруг он сказал:
— Я думаю, в этом городе не так уж много найдется людей, которые просто так хотели бы помочь еврею. Тем более людей твоего возраста.
Я должен был что-то ответить на это. И ответить быстро. Поэтому я сказал первое, что пришло мне на ум:
— Мой лучший друг был еврей. Его семья жила по соседству с нами. Мама и отчим дружили с ними. (Антон лопнул бы от гнева, если бы услышал, что я говорю о нем.) А потом их угнали в гетто. И там их наверняка убили.
— Как его звали?
— Марк… — сказал я, лихорадочно шаря в памяти в поисках какой-нибудь еврейской фамилии. — Марк Розенцвайг!
И выдохнул с облегчением.
Я вдруг осознал, какую беду мы навлекли на того еврея, у которого забрали деньги. Ведь он был в таком же положении, как этот. У меня сжалось сердце. «Что я за человек?! — подумал я. — Так загорелся мечтой о деньгах, что забыл обо всем прочем? Может, я такой же, как дядя Владислав, для которого деньги — это всё? Или как бандиты из американской мафии, которым никого не жаль?»
Я уже не раз думал об этом. И порой мне казалось, что я должен в наказание помучить себя. Например, причинить себе какую-нибудь боль. Или придумать для себя какое-нибудь другое добровольное наказание. Но мне ничего не приходило в голову. Одни наказания казались мне слишком тяжелыми, а другие — слишком легкими. Я мог бы, например, пойти на немецкий фильм. Это было бы тяжелым проступком, потому что мама запретила мне смотреть немецкую пропаганду. А мне как раз нравилось смотреть живые картинки и совсем не важно было, что именно я вижу. Лишь бы что-нибудь двигалось на экране. Но потом я от этой затеи отказался, потому что понял, как это смехотворно — получать удовольствие и считать это наказанием за дурной поступок.
— А другого адреса у вас нет? — спросил я.
У него был еще адрес. Даже два. Но о первом он сказал, что это «опасные люди» и ему очень не хочется идти к ним. Хотя похоже, что иного выхода нет. Потому что второй адрес он бережет на самый чрезвычайный случай. Там люди живут в таком месте, где кишмя кишат доносчики. А он очень любит этих людей. И ему будет больно, если его присутствие навлечет опасность на всю эту семью.
И мы снова какое-то время шли молча. Потом я спросил:
— Выходит, вам сейчас нужно новое укрытие, так?
— Да, — сказал он, — и у меня достаточно денег, чтобы уплатить. — И добавил торопливо: — Только эти деньги не со мной сейчас.
— Мой дядя прячет евреев за деньги, — сказал я. — И если вы заинтересованы, я могу выяснить, есть ли у него сейчас место.
Мне очень хотелось, чтобы он проявил интерес.
— Когда ты можешь это узнать?
— Прямо сейчас.
— Но ведь ты идешь со школьным ранцем, значит, тебе пора в школу?
Я хотел было соврать, что меня сегодня выгнали с уроков по какой-то причине, но тут же вспомнил, что мы с ним встретились в костеле еще до восьми, то есть до начала занятий.
— Я решил сегодня сачкануть, — сказал я. — Ненавижу уроки.
— И вместо этого ты пошел в костел?
— Решил сходить на исповедь, раз уж у меня образовалось свободное время.
— Ты такой большой грешник? — насмешливо спросил он.
— Ну, парочка грехов всегда найдется, и потом, иногда приятно исповедаться просто так.
— Тогда знаешь что — пойди, действительно, поговори со своим дядей. Мне уже нечего, в сущности, терять.
— Хотите договориться, где мы встретимся? — спросил я.
— Нет, лучше ты сам предложи.
Единственным местом, которое пришло мне на ум, был наш костел. Я дал ему адрес и объяснил, что там есть маленький кладбищенский садик и в нем скамейки. Пусть сделает вид, что пришел на могилу друга или что-нибудь в этом роде.
— Хорошо, — сказал он. И добавил: — А если я снова окажусь в костеле, то креститься буду уже как положено.
И улыбнулся.
И я тоже улыбнулся.
Я никогда не думал, что еврей может быть совсем как один из наших. Такой симпатичный. То есть до этого дня не думал. А ведь мой отец…
Мама всегда говорила, что все люди улыбаются одинаково, и я думал, что это, может быть, и правда, но только если не вспоминать всех тех евреев, которые одеваются не так, как мы, о тех бородатых, с пейсами, с Налевок. Правда, потом, когда я начал работать с Антоном и познакомился с тремя братьями, которые брали у нас товар, я увидел, что, хотя они тоже религиозные, бородатые и с пейсами, но улыбаются они так же, как все прочие люди.
Мы расстались. Он повернул обратно и пошел в сторону нашего костела, а я поехал к своему дяде на улицу Желязна. Поехал на трамвае, чтобы сэкономить время. Я надеялся, что, когда расскажу обо всем маме, она даст мне письмо в школу, подтверждающее, что я был болен или что-нибудь такое. Лишь бы отчим не узнал.
У дяди никого не было. Нет, евреи, которых он прятал, наверно, были, но они всегда вели себя так, чтобы казалось, будто в доме никого нет — даже воду в туалете не спускали. И ходили по своей комнате в носках, а дядя специально отметил им скрипучие половицы, чтобы они на них случайно не наступили. Они не открывали двери, чтобы не послышался стук, и не открывали краны, чтобы не шумели трубы. Антон говорил, что трубы шумят из-за воздуха, но я по сей день не понимаю, какой воздух он имел в виду. Я не стал стучать, только один раз повернул ручку звонка, чтобы они не подумали, что это из полиции или гестапо пришли обыскивать дом.