Фрунзе. Том 1. Вираж бытия
– Стрелять, Михаил Васильевич? – настороженно поинтересовался бывший царский фельдфебель, кивнув на 13,2-мм противотанковую винтовку Маузера образца 1918 года. – Патронов-то всего ничего.
– Стреляйте, Шура, стреляйте. Даже такой результат – это будет результат. Пять патронов так. Остальные – вот с этими штуками, – указал Фрунзе на столик.
– Да к чему они? Что за уродливые насадки…
– Вот и проверим. Ко мне как-то приходил один прожектер. В мае прошлом, если память не изменяет. Заявлял, что знает, как уменьшить отдачу оружия. Какие-то рисунки показывал. Денег просил. Ну я его тогда послал подальше. Не до того. А как эту громадину нашли – вспомнил.
– Да будет ли с них толк?
– Так давай проверим. В чем сложность-то? – улыбнулся нарком собеседнику, которому предстояло стрелять. Скептически косящемуся на несколько моделей дульных тормозов-компенсаторов, которые слепили в мастерской по рисункам да пояснениям Фрунзе. И подогнали по стволу этого дрына. Разных.
Шура поежился, глядя на них.
Передернул плечами.
И отправился к монструозной винтовке. Сначала его ждали пять простых выстрелов. Как есть. Что совсем не хотелось, так как один только ее вид отбивал у старого служаки желание стрелять. Видимо, поэтому к ДТК и прицепился, оттягивая время…
Проверяли, впрочем, не только винтовки.
Проверяли все.
И пистолеты, и пулеметы, и пушки с гаубицами, и бомбометы, и гранаты, и прочее. Да, запасы всех этих прелестей были небольшие. Но Михаил Васильевич приказал проверить все, что можно проверить. И зафиксировать эти результаты для дальнейшей аналитики. Причем методики замера эффективности сам и предложил, как и формы для отчетности. Зафрахтовав для этих работ дополнительно и кое-каких гражданских специалистов, вроде фотографов. Чтобы фиксировать на фото отдельные испытания. Так что на нескольких подмосковных полигонах работа шла каждый день. А всякое разное оружие везли со всех уголков страны. И даже кое-что удалось выписать из-за рубежа. Недорогое, понятное дело. Бюджет молодого Советского Союза не мог потянуть даже полноценные опытные закупки для изучения. Во всяком случае, тяжелых систем.
Технику не испытывали.
Ее и не было особо, и дорого, и не до нее. Здесь бы с обычным вооружением разобраться. Зачем?
Так все просто.
Требовалось как можно скорее определиться с направлением военно-технического развития. Ведь состояние текущей военной промышленности аховое. И не только военной. Тут и крайний износ станочного парка с оснасткой, и острый недостаток кадров, и бардак в управлении, и дефицит инвестиций, и так далее. Наводить порядок в любом случае нужно. Ну как наводить? По сути, это будет создание многих производств едва ли не с нуля. В том числе военных.
Ключевой момент.
Фундаментальный.
Точка бифуркации, как ее любят называть.
Из-за чего Фрунзе остро нуждался в том, чтобы не ошибиться с направлением движения. С правильным выбором и его обоснованием для окружающих…
– И все равно я с вами не согласен, – продолжал Троцкий после того, как Михаил Васильевич вновь обрисовал печальную военную обстановку и неготовность Союза к войне. – К серьезной войне – да, мы не готовы. Тут вы верно подметили. Но польские пролетарии нас поддержат.
– Разве Советско-польская война не показала, что польский пролетарий не протянет нам руку? – возразил Фрунзе.
– То был неудачный момент.
– Хорошо, – кивнул нарком. – Давайте зайдем с другой стороны и взглянем на вопрос по-ленински. Представьте себе типичного пролетария Польши. Представили? Отлично. А теперь ответьте – что мы можем ему предложить, кроме идей?
– А этого мало?
– Ему семью кормить нужно. Жену. Детей. А эта живность, если ее посадить на одни идеи, пухнет и дохнет.
– Не юродствуйте!
– Идея без практической реализации мертва. Мы, коммунисты, свою мечту еще только реализуем. Уже есть успехи. Но… уровень доходов рабочих на наших предприятиях ниже, чем при царе в 1913 году. А они и у него, прямо скажем, были не замечательные.
– Вы снова сводите все к деньгам.
– Можно пересчитать доходы в хлебе, мясе, молоке, масле, одежде, обуви, дровах и так далее. Что это поменяет?
Троцкий промолчал, сверкнув стеклами очков.
– Или вы думаете, что польский пролетарий будет самоотверженно сражаться за советскую власть, пока его семья страдает от голода и холода? Много простых женщин такое потерпят?
Лев Давидович промолчал.
Да и никто в данном расширенном заседании Политбюро не мог на это ничего ответить. Женщины пеклись о семье. И тут ничего не поделать. Пока, во всяком случае. Конечно, хватало и всяких дивных особ вроде Александры Коллонтай и прочих безумных баб с отъехавшей крышей. Но их наблюдалось немного, и погоды в общественном быту они не делали. Во всяком случае, в масштабах всей страны, которая продолжала жить вполне себе патриархальным устоем и ценностями. Сломать которые в обозримом будущем не виделось реальным, несмотря на все усилия [10]…
А ведь это Михаил Васильевич еще не коснулся польских крестьян и прочих. А мог. В теории. На практике же о подобных вещах в этом коллективе следовало помалкивать. Дело в том, что Ленин, дабы удержать большевикам власть, после Октября легко шел на самые отчаянные компромиссы, не обращая внимания на последствия таких поступков. И на смычку с националистами имперских окраин, и на декорирование правых идей красными фантиками, и на признание уголовников классово близкими, и на многое другое. И на то имелись очень веские основания. В первую очередь, конечно, это баланс, так сказать, электоральных сил. Ведь в Российской Империи тех дней проживало свыше девяноста процентов крестьян. А они, по оценкам самого же Ленина, являлись носителями правых, мелкобуржуазных взглядов [11]. Чтобы «купить» их поддержку, он пошел в свое время на так называемый черный передел – когда всю землю отобрали у старых владельцев и поделили среди крестьян. Отдав в собственность.
Хорошее дело?
Конъюнктурное. Крестьяне реализовали свою старинную мечту. Но какой ценой? Крупный производитель на селе пропал. А мелкий выращивал то, что считал нужным. То есть, еду. Для себя и на продажу. Все остальное ему неинтересно. Из-за чего практически пропало сельхозсырье для фабрик, став дефицитом. Что вынудило правительство закупать его за рубежом [12]. Это ударило по ценам на готовую продукцию и, как следствие, сказалось на доступности ее для крестьян. Вкупе с низкой эффективностью мелких крестьянских хозяйств это привело к существенному снижению уровня жизни селян. По сравнению с 1913 годом. И польским крестьянам, которые видели только вершину айсберга, Советский Союз нравился ничуть не больше, чем их же пролетариям.
Цирк?
С конями. В яблоках. Да с клоуном, идущим по кругу вприсядку. Но такова борьба за власть. И большевики в ней ничего нового не изобретали.
Апогеем идеологических противоречий стал НЭП, внедренный в 1921 году. В котором коммунисты уступали еще сильнее, давая свободу не только крестьянам-землевладельцам, но и капиталистам торгово-промышленного толка. Ограниченную. Но свободу. Что вступало в полное и решительное противоречие с идеологической программой партии и ее политическими целями. Например, в отношении частной собственности. Однако иначе было нельзя. Просто потому, что в молодом советском государстве реальная, а не на словах, поддержка левых не превышала 3–4 % от всего населения [13]. Вот большевикам и приходилось мимикрировать, помещая в левую скорлупу правые идеи самого разного толка.
На выходе у них рождался натуральный сюрреализм, безумно напоминающий химеру. С трибун кричали об одном. Делали второе. А хотели третье. Что, как несложно догадаться, порядка и здравости экономике не добавляло. Ведь экономика любит тишину и прозрачные правила игры, а не вот это все.