Бей или Беги, ведьма! Дитя магии (СИ)

Мне стало обидно, и я расплакалась. Горько и по-детски. Горячие крупные слезы текли по щекам, я размазывала их по лицу, пытаясь найти салфетку или платок в рюкзаке.
Вышла на воздух минут через пятнадцать, когда полностью успокоилась. Баба Тоня взглянула на меня и почти приказала:
— Пойдем ко мне. Обедом накормлю.
*
Обед был шикарный. Но перед ним она отправила меня умываться. В небольшом зеркале над раковиной отразилась слегка растрепанная, с грязными развода и слегка заплаканными глазами девица с потерянным видом.
На столе уже дожидались отварная картошка с маслицем, посыпанная свежей зеленью, тушеная с грибами курица, опять же грибы, только соленые в мисочке рядом, салатик из огурцов и ароматных помидоров с укропчиком, брусничный соус с крупными бордовыми ягодами — невероятно! Женщина поставила на стол глубокую тарелку с пирожками.
— Так, эти с капустой, вот эти с яйцом и луком, а эти сладкие, со щавелем.
Я, честно говоря, растерялась.
— Ну? Чего не ешь? Налетай давай! — она сама положила нам в тарелки картошки, отрезала по большому куску курицы, прибавила к этому салат, потом расхохоталась и шлепнула себя по бедру, — от я ж умница, ешь, говорю, а вилку-то не дала! Вот, держи, да ты не стесняйся, с дороги, небось, голодная и уставшая.
*
Спустя полтора часа, проведенных за обалденно вкусной едой и рассказами, я уже знала все и обо всех. В какой-то момент, баба Тоня, подперев голову ладошкой и пропев пару строчек одной из застольных народных песен, вдруг сказала:
— А я ведь знаю, кто ты и зачем приехала.
— Ммм?
— Похожа сильно на мать, — она крутанула пальцем в воздухе, очерчивая мое лицо, — но вот взгляд… взгляд как у деда. Они хоть и уехали, когда твоя мать была малая еще совсем, но я ее помню, необычная внешность была для местных. У нее тоже глаза были как у Иваныча. И уехали спешно так. Но, значит, у твоей матери все хорошо сложилось?
— Не совсем. Мама с папой умерли, когда мне было шесть.
Старушка в испуге подняла глаза на меня.
— В шесть?
— Да, — я внимательно всмотрелась в ее лицо. Обычно люди спрашивают, что произошло, а не уточняют возраст оставшегося ребенка, — вы ведь что-то знаете. Расскажите мне все?
— Да нечего там…
— Баба Тоня, — я взяла женщину за руку, — для кого хранить секрет? Дед умер почти сразу после переезда. Мои родители погибли, бабушка сгорела при пожаре, никого из родных у меня не осталось, а сейчас, возможно и мне угрожает опасность. Я честна с вами. Будьте и вы честны и милосердны! Пожалуйста!
— Ооох, — у женщины глаза заблестели, она перекрестилась трижды, приговаривая молитву:
— Упокой, Господи, души усопших раб Твоих и всех православных христиан и прости им вся согрешения вольная и невольная, и даруй им Царствие Небесное.
Хммм… Я, как ведьма, разве не должна никак на это реагировать? Господи, прости, какая чушь иногда в голову лезет…
— Да как же это? И как ты теперь одна-то совсем? Оох, — баба Тоня схватилась за сердце, — вот ведь, судьба как, а…
— Вам плохо? Лекарство где? — я вскочила, не на шутку испугавшись.
— Да не, не надо, сейчас попустит, — она шмыгнула носом, выудила из кармана, лежащего рядом, фартука платок и шумно высморкалась, — жалко-то их как, всех жалко, и ты…
— Ну, я уже выросла, сама неплохо устроилась, бабушка правильно воспитала.
— Это да, бабка твоя золотая была женщина! Элеонора и Николай, — баба Тоня поплыла взглядом, погружаясь в воспоминания, — оба были под стать друг другу, на них равнялись, им завидовали, и я тоже, но по-доброму, ты не думай, бабе Тоне чужого не надо. А просто приятно было смотреть на них.
Они переехали в нашу деревню молодыми, почти без ничего, поставили дом на какие-то сбережения, постепенно потом достраивая и доводя до ума. Никогда слова дурного ни о ком не говорили, хотя был момент, когда одна местная попыталась Николая увести. Ух, как она его окучивала, как вилась змеей вокруг, а бабушка твоя, Эля, только посмеивалась, как будто ей самой интересно было чем это все закончится.
 
Как-то у нас цыгане тут встали, на поле за деревней. Большой табор, шумный. Но как раз тогда у Васильевны сын в отпуск приехал, а он следователь из Москвы, так что они сюда особо нос не казали. Однажды только, ребенок у одной из них под быка попал. Их дети вместе с нашими как-то сдружились и решили Изумруда подразнить. Был у нас такой… Ох, и красивый бычара! Сам палево-рыжий, а глаза — чисто изумруд! За то и прозвали. Только уж больно дикий. И силищи в нем немеряно было, оттого еще больше бесился, чуял, что совладать с ним никто не мог. Пастух наш тогда, Толька, завсегда его уговаривал ласково, а в тот день он слег, Толька-то, нога у него разболелась. Он и так хромый был.
А в деревне гулянка какая-то была, уж и не помню почему, только столы стояли на улице у Авдеевых, у них дом почти по центру, да забора нет. Места много, столы поставить, танцы устроить. Вот и в тот день гуляли. И вдруг бежит ребятня по деревне с визгом, плачем, голосят так, что аж уши закладывает!
— Изумруд! Изумруд вырвался! Загон сломал, Мануша и Олега потоптал!
Мануш это цыганский, а Олег наш был. И бык следом за ними, прям к столам. Кто где был — рассыпались тут же, кто под столы, кто бежать, кто успел на крыльцо забежать, детей половину похватав. Я, помню, в тягости была, на гулянку не пошла, дома осталась, подлетела к окну, распахнула и двух мелких прям так втянула. Как сама потом ребенка не скинула? Бог миловал.
Изумруд стол один рогами поддел, тот улетел. А я смотрю и обмираю, за соседним столом дед твой, как сидел, так и сидит. Вилку отложил только, и медленно так к быку поворачивается и выговаривать ему начинает:
— Что ж ты, паскуда, детей обижаешь?
Встает прямо перед ним, руки в боки, и говорит, говорит, а вокруг тишина такая, только дети всхлипывают, кто поменьше. Потом знак рукой подал жене, та за столом напротив сидела. Она пояс с платья сняла и ему передала. Николай этим поясом быку рога обмотал и повел обратно на ферму, там уже мужики с ружьями навстречу. Хотели быка на месте стрелять, так Николай не дал. И потом не позволил, так тот бык у нас еще шесть лет прожил.
А Элеонора тогда мальчишек выходила, она ж в больничке работала, и помощь оказала, и на ноги поставила обоих. Манушу тогда крепко досталось. Табор ушел, а его оставить пришлось, через год только вернулись за ним. Пацан вымахал сильно, окреп. Откормила его Эля, учила помаленьку. А деда твоего уважали и боялись. Соседка эта, что увести его хотела, потом только смотрела и вздыхала, говорила: "Не потяну я такого мужика, мне помягче надо, попроще".
Такой вот дед у тебя героический был.
Я налила ей заново чай, этот уже совсем остыл.
— Погоди, то, что я тебе должна рассказать, просто так не поведать, баба Тоня встала, достала из шкафчика наливку темно-вишневого цвета, ловким движением выудила оттуда две красивые хрустальные стопочки, разлила напиток. Он оказался очень мягким и вкусным, с отчетливым привкусом терпкой вишни, смородины и черноплодной рябины.
— Во всем они такие были, что Николай, что Эля. Она-то еще попроще, просто молчит и улыбается хитро, будто все ей уже наперед известно. А дед твой… Долго у них детей не было. А и не переживали вовсе. Взять цыганчонку на год к себе пожить? Запросто! Сокола подбитого домой принесть и лечить? Легко. Своей скотины не держали, кроме коз, Эля говорила, забивать не могут, что курей, что кролей. У них и козы-то от старости умирали! Молоко уже не давали, а они все ухаживали за ними. Потом родилась все-таки мать твоя, дед посадил черемуху эту. Обычно ж бабам платок красивый, или сережки дарят, а этот — дерево! А Эля счастлива была, ажно светилась вся! Чудные, что ни говори.
Я слушала, не шевелясь, стараясь даже дышать редко, чтобы ненароком не спугнуть разговорившуюся женщину. Как живых представляла дедушку, высокого, темноволосого, с яркими синими глазами, и бабушку — молоденькую, в светлом платье, отдающую свой пояс быку на рога.