Бунт Хаус (ЛП)

Спокойный фасад, который он поддерживал до сих пор, ускользает.
— Ты серьезно спрашиваешь меня об этом? Господи Иисусе, неужели ты думаешь, что я убил Мару?
— Слишком много совпадений, мелочей, которые все связаны с тобой. Только сумасшедший не стал бы складывать два и два вместе.
— Элоди. — Он втягивает в рот нижнюю губу, и его зеленые глаза — глаза, которые в последнее время были мягкими для меня — превращаются в ледяной кремень. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Вообще никакого.
— Тогда просвети меня, потому что я сейчас в ужасе. Я начинаю сходить с ума, потому что есть большая вероятность, что я влюбилась в убийцу.
Его челюсть напрягается. Он сжимает её так сильно, что я вижу напряжение в его висках.
— Ты действительно так думаешь? Ты действительно думаешь, что я это сделал?
Я смотрю на все дневниковые записи Мары, разбросанные по полу, как забытые обрывки прошлого, взываю о помощи и не знаю, что и думать дальше.
— Я не... знаю.
В ту долю секунды, когда я снова смотрю на него, Рэн поворачивается ко мне спиной и уходит. Паника проносится внутри меня подобно циклону, когда я спешу обратно в свою комнату. Мое сердце не перестает громко стучать. Как только я закрываю дверь и убеждаюсь, что осталась одна, я спешу к подоконнику и вытаскиваю кусок дерева, который скрывает тайник Мары. В тот день, когда Мерси открыла это место и я вытащила из него дневник Мары, Карина не заметила внутри черную коробку с нарисованными на ней цветами вишни. Или свернутый свитер. Мои руки трясутся как сумасшедшие, когда я наклоняюсь и достаю оба предмета, кладя их на край кровати.
Сначала я осматриваю свитер. Это свитер Академии Вульф-Холл, темно-синий с золотыми буквами спереди. Я видела много студентов, носящих их в коридорах. И только когда я заглядываю внутрь свитера и вижу две маленькие буквы, написанные чернилами на этикетке, мое сердце официально разбивается вдребезги.
Р.Д.
Рэн Джейкоби.
Я промерзаю до самой сердцевины, когда открываю черную лакированную шкатулку и вытаскиваю оттуда горсть черных перьев.
Глава 39.
ЭЛОДИ
Я КОЕ-КАК ПЕРЕЖИВАЮ следующий день. Я отвечаю Карине, когда она говорит со мной, но все, что я вижу в глубине своего сознания, это то, как она стоит с Дэшилом возле беседки, крепко прижимая к себе кардиган, и говорит о том, что случилось с Марой, и ее беспокойство, что это может случиться и со мной тоже. Она хандрит и жалуется на Андре, а я издаю все необходимые звуки. Делаю вид, что слушаю, и ковыляю от одного класса к другому, гадая, какого хрена мне теперь делать.
Я уничтожена.
Я не вижу Рэна. Я не вижу никого из ребят из Бунт-Хауса. Все трое заметно пропали из Вульф-Холла, хотя никто, кажется, не замечает их отсутствия. Я уверена, что они готовятся к сегодняшней вечеринке. Хотя почему никто из преподавателей не сделал никаких замечаний по поводу их прогулов — это чертовски загадочно.
Я нахожусь на последнем уроке французского языка, когда меня разыскивает декан Харкорт. С выражением мрачной решимости на лице она ведет меня по коридору в свой кабинет. Когда она садится за свой стол, а я сажусь напротив нее, она откашливается и сообщает мне новость, которую я ждала с тех пор, как Рэн рассказал мне о своей поездке в Тель-Авив.
— Элоди, боюсь, у меня плохие новости. Похоже, что... — она не знает, куда смотреть. — Твой отец попал в какую-то аварию, Элоди. Он был в баре в Тель-Авиве, и на него набросились трое мужчин. Они напали на него в переулке и довольно сильно избили. Я знаю, что для тебя это должно быть шоком, но мне кажется, что он был парализован после нападения.
Я смотрю прямо сквозь нее.
— Меня тоже потрясло, что это случилось так давно. Обычно нас немедленно информируют, если что-то случится с членами семьи студента, но по какой-то причине военные решили не сообщать нам об этом инциденте до сегодняшнего дня. Похоже, что травмы твоего отца были осложнены из-за инсульта, который он перенес через два дня после того, как попал в больницу. Он все еще жив, дышит самостоятельно, но, боюсь, не реагирует на внешние раздражители. Врачи работают с ним ежедневно, но они говорят, что он вошел в состояние беспамятства. Он полностью очнулся, но... это может быть трудно услышать, поэтому я прошу прощения, но... он, кажется, пойман в ловушку своего собственного разума. Ты в порядке, Элоди? Ты понимаешь, что я говорю?
 
Я смотрю её в глаза, цепляясь в лямку сумки, зажимая материал в руках.
— Да, я слышу вас. Я понимаю.
— Вполне естественно, что ты хочешь поехать и быть с ним, Элоди. Я вижу, как сильно ты травмирована этой новостью. Но сейчас за ним ухаживают в военном госпитале, и они сказали, что, поскольку ты несовершеннолетняя, ты не можешь вернуться в Тель-Авив самостоятельно. Твой отец передал опекунство школе, пока ты учишься здесь, так что, боюсь, тебе придется остаться здесь до тех пор, пока полковник Стиллуотер не поправится настолько, чтобы покинуть больницу. Я знаю, что это, вероятно, последнее, что ты хочешь услышать, но я прошу твоей помощи в этом деле. Я искренне надеюсь, что ты не будешь создавать проблем, потому что ты не можешь…
— Все в порядке. Я понимаю. Я буду соблюдать правила. Я не собираюсь причинять вам никаких неприятностей.
Харкорт, похоже, вздохнула с облегчением. Она, вероятно, думала, что я собираюсь сжечь всю эту чертову школу дотла, пытаясь добраться до моего бедного, парализованного отца. Если бы только она знала правду.
— Ну, спасибо тебе, Элоди. Я не знаю, религиозна ли ты, но мне нравится опираться на Иисуса в такие моменты. Если будем молится ему о выздоровлении твоего отца, то кто знает? Может быть, он снова станет самим собой, прежде чем ты это поймешь.
— Я верю в науку, декан Харкорт. Мне бы хотелось знать, что говорят врачи, пожалуйста. В частности, как скоро он снова встанет на ноги?
Рот декана отвисает, обнажая передние зубы, испачканные ее помадой цвета шелковицы.
— Боюсь... что врачи считают, что твой отец вряд ли полностью поправится, Элоди. Вряд ли он когда-нибудь снова сможет ходить. И им еще предстоит выяснить выйдет ли он вообще из этого состояния. Вот почему я упомянула о молитве. Видишь ли, это мощное целительное средство. Боюсь что без него…
Она что-то бормочет, но я уже перестала ее слушать.
Сколько раз она говорила «боюсь»?
Боюсь, у меня плохие новости.
Боюсь, он не реагирует...
Боюсь, тебе придется остаться здесь...
Такой странный термин для нее. Но она не боится. Ей неудобно, и она обеспокоена, и она очень хочет поскорее покончить с этим делом, чтобы оно больше не отнимало у нее времени.
А я, с другой стороны, уже очень давно боюсь. Эта новость все меняет. Похоже, мне больше никогда не придется бояться своего отца. И все это благодаря Рэну. Я прожила весь день, настолько оцепеневшая и оторванная от всего окружающего, что даже не пыталась понять, боюсь ли я его сейчас.
Кажется... это не так.
Глава 40.
ЭЛОДИ
КОГДА Я ВОЗВРАЩАЮСЬ в свою комнату, дверь моей спальни широко открыта. А там, на краю моей кровати, сидит Мерси Джейкоби. Она выглядит так неуместно, сидя на моем темно-розовом одеяле, но, похоже, чувствует себя как дома. Увидев меня в дверях, она сияет, как чеширский кот.
— Прежде чем ты начнешь возмущаться, я ничего не трогала, — говорит она, протягивая руки в умиротворяющем жесте. — Я просто хотела занести твой костюм на сегодняшний вечер.
Я хмуро смотрю на нее. Кажется, это самое безопасное, что я могу сделать.
 
— Костюм? У меня нет никакого костюма.
— Рэн купил один для тебя, глупышка. — Она мотает головой в сторону черно-золотой сумки для одежды, висящей на задней стенке моего шкафа. — Я была у них дома, принесла немного выпивки и льда, и увидела, как мой дорогой старший брат пробил дыру прямо в стене своей спальни голыми руками. Кажется, он очень расстроен. Ты случайно ничего об этом не знаешь?