Бунт Хаус (ЛП)

Белый мрамор с серыми и золотыми прожилками, змеящимися по нему под ногами, говорит о том, сколько денег ушло на строительство этого места. Высокие потолки, усеянные замысловатыми мерцающими люстрами, которые преломляют солнечный свет, льющийся через арочные пятнадцатифутовые окна наверху лестницы, разбрасывая радуги по всем стенам. Куда ни глянь, всюду суровые, зловещие картины моих темноволосых предков, неодобрительно хмурящихся и осуждающе глядящих на нас сверху вниз. Элоди смотрит на роскошную обстановку, роскошные ковры и роскошную мебель с таким ужасом и благоговением, что я задаюсь вопросом, не было ли это все-таки огромной ошибкой.
Я не это. Я был очень осторожен, чтобы быть чем-то совершенно удаленным от этого отвратительного шоу богатства. Я ношу свою одежду до тех пор, пока она буквально не разваливается, а потом я надеваю ее еще пару раз, просто чтоб уж наверняка. Я отвергаю любые предложения о стрижке до тех пор, пока мне не приходится брать дело (и ножницы) в свои руки, приводя мои волосы в привычный уровень беспорядка, который заставляет моего отца пить.
Мерси, с ее возмутительно дорогой одеждой и безупречным маникюром, вполне вписывается сюда. Даже те, кто наделен слабым воображением, могут видеть, что я реально так не делаю. Я чувствую себя настолько далеким от этого места, что войти через дверь — все равно что открыть страницы книги, которую вы читали давным-давно. Все знакомо, и кажется, что история, нацарапанная на страницах, кажется, случилась с вами, но это так далеко и не реально, что вы уверены, что это не ваша история.
На самом деле я не падал там с лестницы и чуть не прокусил себе губу, когда мне было девять лет. Это был какой-то другой ребенок. Я не стоял там, прижавшись ухом к тяжелой ореховой двери в парадную столовую, и не слушал, как мой отец трахает какую-то молодую девушку, которая просто появилась из ниоткуда и осталась в доме на три недели, когда мне было двенадцать. И не важно, что я не могу вспомнить, как ее звали. Или что Патриция жила через три комнаты, когда мой отец пожирал пизду какой-то девчонки на большом антикварном банкетном столе на двадцать персон. Нет. Все это не имеет значения, потому что это была не моя жизнь. Это произошло на другом плане существования, с другим Рэном, до Бунт-Хауса и Вульф-Холла. Еще до Элоди.
Я воздерживаюсь от того, чтобы сбросить туфли. У Патриции начнется истерика, когда она увидит, как я топаю по дому в уличной обуви, и это единственная причина, по которой я ее не снимаю. Элоди не такая дрянь, как я. Она выскальзывает со своих Док Мартенсов, и появляется Марипоза, как будто само существование пары оставленных без присмотра туфель в прихожей создало портал во времени и пространстве, таща ее сюда, чтобы заняться этим делом, прежде чем вежливое общество заметит такую вульгарность. Я твердо верю, что еще долго после ее смерти моя старая нянька спонтанно вернется из загробной жизни, чтобы убедиться, что в стенах Монмут-Хауса всегда соблюдается правильный этикет.
— Мастер Рен, — многозначительно говорит она, глядя на мои ноги.
В отличие от Кельвина, Марипоза не так рада меня видеть. Она затаила обиду, как никто другой. Она все еще злится из-за пуль, которые я положил в ее ящик с нижним бельем, когда мне было семь лет. К тому времени, как она справится с этим и пройдет через все остальные дерьмовые вещи, которые я ей сделал, мы с ней будем мертвы уже три жизни подряд.
— Они только что испачкали ковры, — выдыхает она.
В свои семьдесят с лишним лет она так сгорбилась, что теперь ее взгляд всегда прикован к ногам людей. Неудивительно, что она так хорошо следит за их обувью.
— И я уверен, что в следующем месяце их снова почистят. Даже если это совершенно не нужно. А где Пикакс?
Ее рот кривится в кислой гримасе. Взгляд острый, как кремень.
— Мертв.
— Что значит «мертв»?
— То и значит — мертв. Я нашла его, блюющего кровью в конюшне. Съел яд для крыс еще в январе. Твой отец застрелил его. Избавил от страданий.
Я отвожу взгляд и смотрю в небо через окно на верхней площадке лестницы, пытаясь справиться с бурей эмоций, которая крутится у меня в голове. Все происходит так быстро. Мои мысли настолько расплывчаты, что я не могу понять смысла того, что только что узнал.
 
Теплая рука берет меня за руку.
— Пикакс? — вопросительно шепчет Элоди.
— Не важно, — говорю я, сглатывая тугой комок в горле. — Пошли отсюда.
— Мастер Рэн, ваши туфли!
— Отвали, Марипоза.
— Dios Mio.
Она крестится, когда я прохожу мимо, как будто я сам дьявол.
Мои движения деревянные и механические, когда я поднимаюсь по лестнице. Элоди молча следует за мной, все еще держа меня за руку и отказываясь отпускать. Я иду по коридору, мимо крыла дома Мерси, мимо левого поворота, который ведет в библиотеку, кабинет моего отца и отдельные комнаты, где он и Патриция спят. В самом конце коридора я открываю дверь, скрытую от посторонних глаз в ее собственном маленьком алькове, ведущем туда, где раньше располагались помещения для прислуги. Эта лестница совсем не похожа на ту, по которой мы только что поднялись; она узкая, едва ли достаточно широкая, чтобы вместить плечи человека. Кроме того, здесь так темно, что любой, кто не так хорошо знаком с неровными ступенями, как я, должен положить руку на грубую штукатурку, чтобы не споткнуться о шаткие доски.
— Господи, куда ты меня ведешь? — бормочет Элоди. Ее голос мягок, но звучит резко и громко, отражаясь эхом в узком пространстве.
— Не далеко, — говорю я ей. — Скоро ты сама все увидишь.
Я поворачиваю ручку двери наверху лестницы. И она ни хрена не открывается.
— Какого хрена?
— Что случилось?
Я сжимаю руку Элоди, затем отпускаю ее. Ощупывая обеими руками, я чувствую тяжелый, холодный металл висячего замка над дверной ручкой — замка, которого раньше не было.
— Вот ублюдок, — огрызаюсь я.
— Рэн, я серьезно. Что происходит? Возможно, я не упоминала об этом раньше, но у меня своего рода клаустрофобия.
А, черт. Как я мог быть таким глупым? Я знал об этом. Возможно, она и не поделилась со мной этой информацией, но это вполне логично, учитывая то, что я о ней читал. Это не то место, где можно околачиваться, если боишься тесноты. Я мрачно дергаю замок, чтобы проверить, насколько он прочен. И он действительно чертовски прочный.
— Мой старик, — говорю я, вздыхая. — Он велел Кэлвину повесить на дверь замок. И мне не хватает места, чтобы выбить её плечом. Нам придется спуститься вниз, чтобы я мог найти гребаную отвертку.
— Или... — Элоди замолкает. Ее дыхание кажется немного затрудненным, как будто оно застревает в груди. — Или я могу просто взломать замок, — заканчивает она.
Удивление подкрадывается ко мне, пересиливая гнев.
— Ты можешь это сделать? В темноте?
— В темноте. Под водой. Со связанными за спиной руками. Как ты думаешь, как я попала в твою спальню, когда ты забрал мой телефон?
— Я думал, ты просто вошла через черный ход. Мы всегда оставляем кухонную дверь незапертой.
— Дерьмо. — Она нервно смеется. — Наверное, тогда мне было бы полезно это знать. Ладно, можешь... дашь мне пройти?
Она скользит вверх по ступенькам рядом со мной, ее сиськи задевают мою грудь, и мой член немедленно напрягается. От нее пахнет весной, солнцем и цветами, как от крошечных белых цветочков, которые растут на древних, осыпающихся стенах замков моего отца во Франции.
Я так чертовски сильно хочу ее поцеловать. Мое тело хочет гораздо большего, но сейчас не время. Я прижимаюсь спиной к стене позади меня, умудряясь дать ей достаточно места, чтобы протиснуться мимо, так что она оказывается передо мной. Я слышу, как она возится с замком — легкое дребезжание, а затем тишина, когда она наклоняется, ее дыхание больше не затруднено — оно выравнивается, становится долгим, ровным и даже тянет воздух, когда она сосредотачивается на своей работе. Она работает над этой штукой всего пару секунд, когда я слышу металлический щелчок и громкий лязг, когда замок падает на верхнюю ступеньку.