Бунт Хаус (ЛП)

Я замечаю еще кое-что, когда он держит руку перед своим лицом: костяшки его пальцев покрыты ссадинами. Одна из них расколота, красная и свежая рана. Они были совсем не такими, в ту ночь на чердаке, да и в библиотеке тоже. Я бы заметила. Он ударился обо что-то с тех пор, как я видела его в субботу, и, судя по всему, он сильно ударился об это что-то. Словно почувствовав на себе мой взгляд, Рэн разжимает кулак, вытягивает пальцы и лениво засовывает руку обратно в карман спортивных штанов, глядя себе под ноги.
— Извините, что помешала вам спланировать вечеринку, — говорю я шутливым тоном. — Я просто... пришла вернуть книгу, которую позаимствовала у Рэна.
Я вытаскиваю из сумки «Этюд в багровых тонах», застенчиво держа её в воздухе, как будто показав им книгу, необъяснимым образом сделаю свое оправдание менее нелепым.
Рэн смотрит на меня из-под темных нависших бровей, наконец-то отдавая мне все свое внимание. Но вид у него при этом страдальческий. Его рот дергается, скошенный набок.
— Ааа. Шерлок Холмс. Да. А я думал, куда она подевалась.
— Боже, какой же ты жалкий, — смеется Пакс. Он стягивает носок с правой ноги, комкает его и швыряет в лицо Рэна. — Какая-то девка сбежала вниз по склону в темноте, одна, а ты стоишь там и весь такой — Ооо, Шерлок Холмс. Моя любимая книга всех времен и народов? Поверь, у нас есть немного здравого смысла. Она пришла сюда за членом, Джейкоби.
Дэш смеется себе под нос, но ему удается довольно быстро остановиться. Он старательно смотрит в потолок, глядя куда угодно и на что угодно, только не на меня. Единственный человек, который действительно смотрит на меня, это Рэн. Должно быть, он видит ярко-красные пятна на обеих моих щеках. Мое смущение, вероятно, видно из космоса. Наклонив голову, я выдыхаю ровное, спокойное дыхание. Какое имеет значение, что они думают? Кого это волнует? Эти двое — просто пара шакалов. Столь же отвратительные, по целому ряду причин. Меня не испугают их глупые, бессмысленные комментарии или их подростковое хихиканье.
Я медленно поднимаюсь на ноги, все еще держа в руках кружку с кофе и книгу.
— Без разницы. Я собираюсь подняться в твою комнату, Рэн. Я дам тебе время разобраться с обязанностями по планированию вечеринок. Можешь не торопиться.
Все трое просто смотрят на меня, пока я вальсирую по открытой гостиной и начинаю подниматься по лестнице. Мое сердце стучит, как отбойный молоток, пульс бешено колотится, но я не останавливаюсь. Я крепко держу кружку в руках. Ставлю одну ногу перед другой, холодная и уверенная, как картинка спокойствия. То есть до тех пор, пока я не добираюсь до площадки второго этажа, и они меня больше не видят. Моя рука дрожит так сильно, что кофе в кружке выплескивается за край, разбрызгиваясь по полированным половицам. К счастью, жидкость не попадает на плюшевую серую ковровую дорожку, но я все равно устроил адский беспорядок.
— Бл*дь, бл*дь, бл*дь!
Быстро стряхнув с себя толстовку на молнии, я бросаю её на пол, наступаю на неё и вытираю кофе ногой, теперь уже дрожа всем телом. Какого хрена я только что сделала? Перед Дэшилом и Паксом. И Рэном. Какого хрена? Зачем я поднимаюсь в его комнату? О боже мой. Я едва знаю этого парня. Милый младенец Иисус, ну почему я не могла просто послать ему стервозное сообщение и не осталась в моей гребаной комнате?
Одному Богу известно, как я поднимаюсь на второй лестничный пролет или на третий, но я это делаю. Мои ноги дрожат, едва удерживая меня, когда я открываю дверь в комнату Рэна и захожу внутрь, поспешно закрывая ее за собой. Что ж, хуже и быть не могло. Я должна была составить план. Я имею в виду, даже если бы они не нашли меня, бродящей вокруг дома, как гребаная психопатка, что бы я стала делать? Просто подошла к входной двери и постучала, мать твою? Как будто это было бы разумным поступком?
Я бросаю книгу на кровать, а затем ставлю полупустую кружку кофе на полку у двери, больше не нуждаясь в опоре, чтобы выглядеть нормально, определенно не нуждаясь в кофеине — я уже достаточно нервничаю — и поворачиваюсь, прислоняясь спиной к стене, закрывая глаза на секунду.
 
Дыши, Элоди. Просто дыши.
Вдох и выдох, вдох и выдох.
Все в порядке. Эта ситуация полностью разрешима.
Хотя она таковой и не является, а от контролируемого дыхания становится только хуже. В спальне так остро пахнет Рэном — соленый морской воздух, свежая древесная стружка и слабый намек на цитрусовые, что мое замедляющееся сердцебиение снова учащается, а его бешеный стук грозят выбить барабанные перепонки.
Успокойся, Элоди.
Успокойся.
Назови пять вещей, которые ты видишь. Давай. Ты можешь увидеть пять вещей. Ты можешь это сделать. Просто успокойся, черт возьми.
Я хватаюсь за первое, что попадается мне на глаза: потрепанный блокнот, лежащий на кровати Рэна. Даже от двери я вижу каракули черных чернил на линованной бумаге. Это похоже на какой-то дневник…
Второе, что я вижу: холст, установленный на мольберте в углу комнаты, прямо у окна от пола до потолка. На полу под мольбертом лежит испачканная краской простыня. Горшок с кистями стоит на столе Рэна неподалеку, их щетинистые концы торчат из стеклянной банки, а деревянные ручки испещрены еще большим количеством краски. На самом холсте... Я подхожу к нему, мое сердце наконец немного успокаивается, когда я понимаю, что вижу.
Черный, угрюмый, темно-синий, серый и белый. Помню, когда мы с Кариной ворвались в дом, я подумала, что все картины внизу похожи на бушующие, злые бури. В них не было ни точки фокусировки, ни объекта съемки, но я чувствовала исходящее от них волнение даже в темноте. Эта картина очень далека от тех произведений искусства, которые висят на стенах первого этажа. В этой картине определенно есть объект... и этот объект — я.
Широкие, плоские, размашистые мазки составляют линии моего туловища и плеч, но детали моей шеи и лица более тонкие и нежные. Половина картины выглядит так, как будто она была сделана быстро, сердито, обиженными мазками, в то время как другая половина выглядит так, как будто были приложены большая забота и усилия, чтобы тщательно обвести каждую мельчайшую деталь.
На картине я не улыбаюсь. Я сижу на диване, цветочный принт на ткани размазался и расплылся позади меня. Беспорядок и путаница форм и узоров прямо за моей головой подсказывает мне, где я нахожусь — сижу под гравюрой Густава Климта «Поцелуй», которая висит в кабинете доктора Фитцпатрика. Я смотрю в сторону, линия подбородка жесткая, как будто я сжимаю челюсть, и в моих глазах есть отстраненный, агрессивный свет, который заставляет меня выглядеть жестко. Свирепо.
— Ты мне больше нравилась, когда злилась. В самом начале, — говорит Рэн. Он стоит в дверях, небрежно скрестив руки на груди, и смотрит на меня с еще одним непроницаемым, непостижимым выражением лица. — Но теперь я уже точно не знаю. Мне нравится видеть, как ты улыбаешься, но так тебя трудно нарисовать.
— Почему? — Это слово прозвучало как шепот. Один единственный порыв воздуха пронёсшийся мимо моих губ.
— Потому что ты никогда не улыбалась мне, малышка Эль. Я мог украсть те моменты, когда ты выглядела сердитой, когда ты не смотрела, потому что они были знакомы. Я заслужил гнев и ненависть, которые ты носила в себе. Но когда ты смеешься вместе с Кариной или улыбаешься кому-то, кого ты даже не знаешь, когда они проходят мимо тебя в коридоре... — Он качает головой. — Я не владею этими моментами. Они мне не принадлежат. Я совершенно уверен, что не имею права брать их и делать своими собственными.
 
— Я даже не знала, что ты рисуешь, — шепчу я.
Он выгибает темную бровь, склонив голову набок.
— Разве?
— Э-э, да. Знала. Не знаю, почему я это сказал. Я просто…
— Ты не знаешь, что делать. Ты не знаешь, как себя чувствовать. Ты боишься правды и того, что она может означать. Низ — это верх, а верх — это низ…
В его устах это звучит так запутанно, но он как будто читает мои мысли.