Бунт Хаус (ЛП)

— Но ведь именно этого ты и хотел, верно? Когда я только приехала сюда, ты решил, что я стану твоей следующей игрушкой. Ты хотел сделать мне больно, и ты собирался улыбаться, делая это. Я видела это в твоих глазах.
— И что ты видишь в них теперь? — Я почти не слышу слов, они такие тихие.
Боже. Пожалуйста, Элоди, не смотри ему в глаза. Не делай этого, черт возьми.
Мое дыхание застревает в горле; должно быть, оно застряло там на некоторое время, потому что мои легкие начинают гореть. Я ничего не могу с собой поделать. И я делаю это. Я смотрю на него, прямо в глаза, и мне кажется, что меня ранили в грудь, холодное, ползущее ощущение распространяется от моего солнечного сплетения. У него ясные глаза. Я не вижу в них никакого обмана. Вижу много гордости и целую кучу эго, но я также вижу самый слабый, очень слабый проблеск надежды.
Я не могу больше выносить растущее между нами давление, отворачиваюсь и смотрю в окно. Рэн сжимает свою руку в кулак и отводит ее назад через стол.
— Это та часть, где ты сейчас уходишь? — угрюмо спрашиваю я.
— Да. Это та часть, где я ухожу. — Он встает, проводя обеими руками по волосам—жест чистого разочарования. — Я пришел сказать тебе, что оставил кое-что у твоей двери, малышка Эль. Я думал зайти внутрь и положить это у твоей кровати, но мы оба знаем, как ты относишься к людям, которые вламываются в твою комнату, верно?
Он уходит прежде, чем я успеваю сказать еще хоть слово.
Проклятье!
Невидимая рука сжимает мое горло, вытягивая из меня жизнь, пока я сижу и жду, когда Карина вернется с нашим обедом. Через некоторое время она появляется с парой бутербродов, двумя яблоками и огромным пакетом Доритос, балансирующим в ее руках. Я позволяю ей болтать без умолку, жую и глотаю еду, которую она так любезно принесла мне, но на самом деле меня здесь нет. Я просто жду удобного случая, чтобы сбежать. Эта возможность появляется, когда телефон Карины начинает гудеть, и она поднимает свой сотовый, ухмыляясь, как идиотка, и говорит мне, что звонит Андре.
Я извиняюсь и оставляю ее, чтобы она поговорила с ее парнем.
На четвертом этаже, возле комнаты 416, я нахожу маленькую бирюзовую коробочку с бледно-зеленой лентой, обвязанной вокруг нее, которая ждет меня. Трясущимися руками я поднимаю её с пола и спешу внутрь, мои внутренности скручиваются в узлы.
Он оставил мне подарок?
Я кладу коробку на кровать и смотрю на нее, уперев руки в бока.
Ему не следовало приносить мне подарок.
Мне потребовалось все мое мужество, чтобы осторожно развязать ленту и поднять крышку.
— О боже мой!
Я закрываю рот руками, стараясь не закричать. Мои глаза щиплет, когда я делаю шаг вперед, наклоняясь, чтобы поближе рассмотреть крошечный предмет, лежащий внутри кровати из сиреневой папиросной бумаги: белизна её груди, которая исчезает в синеве её спины, которая углубляется в темно-синюю полночь на кончиках её крыльев…
Это птица, птица моей мамы, та, что была разбита на миллион кусочков... и она каким-то образом была собрана воедино.
Глава 20.
РЭН
СМЕНА ПАРАДИГМ.
Вот как философы назвали бы такую перемену.
Потому что я не просто изменил свое мнение о чем-то. У меня изменилось сердце. Подумайте об этом на секунду. Сердце человека — это его сундучок, где он хранит ключевые части своей личности. Где находится сама его цель и черты, составляющие его характер. Его надежды, мечты и его кошмары. И тут появилась Элоди Стиллуотер, приставила мне нож к груди и вырвала сердце. Она полностью поменяла его на другое, и теперь я не знаю, где, черт возьми, все мое дерьмо. Я не знаю, кто я, и что должен делать, и, честно говоря, все это чертовски запутанно.
Больше всего на свете я хочу, чтобы все это закончилось.
Хотя, у меня такое чувство, что это не закончится еще очень долго, если вообще когда-нибудь закончится. Сейчас я нахожусь в таком положении, когда чувствую себя обязанным сделать что-то очень опрометчивое.
Этот чертов конверт. Я пытался забыть то, что прочел, но слова все еще там, они горят ярче солнца, когда я закрывал глаза. Это привело меня в самое отвратительное гребаное настроение.
 
Я пробираюсь через розовый сад, скрипя зубами так сильно, что к тому времени, когда я доберусь до беседки, они, вероятно, превратятся в пыль. Лабиринт — это одновременно тюрьма и святилище, когда я пробираюсь по заученной тропинке к его центру, выкрикивая проклятия, достаточно яркие, чтобы из ушей моего отца повалил пар. Пакс и Дэш уже ждут меня, когда я подхожу к маленькому зданию, спрятанному под дубами. Растянувшись на ступеньках, ведущих к входной двери, Пакс бросает на меня один взгляд и начинает выть по-волчьи.
— Боже мой, Джейкоби, ты выглядишь еще более дерьмово, чем обычно. Я так понимаю, что твоя маленькая встреча с французской шлюхой прошла не по плану.
С убийством в глазах я поворачиваюсь и сердито смотрю на Дэша, который без всяких усилий прислоняется к стене и срывает лепестки с нераспустившегося бутона розы.
— Что? — спрашивает он, притворяясь невинным. — Я должен был ему что-то сказать. Он хотел знать, почему ты отказался от наших планов по колледжу Олбани прошлой ночью. Он весь месяц с нетерпением ждал той вечеринки в женском обществе.
— Могли бы пойти и без меня, — огрызаюсь я. — Я не собирался вас останавливать.
Дэш делает надутое лицо.
— Я знаю, старик, но по какой-то нечестивой причине нам обоим нравится, что ты рядом, и это было бы совсем не то же самое, если бы тебя не было там, чтобы испортить всем веселье. А тем временем ты уже второй раз за двадцать четыре часа бросаешь нас, чтобы пойти и увидеть ту же самую девушку. Мы начинаем чувствовать, что ты, возможно, немного неправильно расставляешь свои приоритеты. Нужно ли мне напоминать тебе, что мы прикрывали твою спину в течение последних четырех лет. Мы жили вместе и вместе вляпывались в кучи дерьма. — Он поднимает руки вверх. — Мы пробовали наркоту в стольких странах, что у меня в паспорте есть штампы, которые я даже не узнаю. Я мог бы поклясться, что никогда не был в Бразилии. В любом случае, суть в том, что нам нужно, чтобы ты немного обуздал эту штуку. Только на некоторое время.
— Да. Нам нужен обычный, нормальный, злой Рэн на эти выходные.
Я сужаю глаза, уже чувствуя, что на горизонте что-то плохое.
— Зачем? Что будет в эти выходные?
Пакс вскакивает, отряхивая джинсы. Он спрыгивает вниз по ступенькам, шлепая ботинками по грязи, и обнимает меня за плечи.
— Будет..., — он делает драматическую паузу, — твой день рождения, жалкий ублюдок! Ты действительно думал, что мы забудем? У нас тут в последнюю минуту наметилась вечеринка «Джейкоби исполняется восемнадцать!», и ты ничего не можешь сказать или сделать, чтобы остановить ее.
Боже. Я действительно надеялся, что они об этом забыли. Скорее всего, так оно и было бы, они и в лучшие времена не очень хорошо запоминают важные даты, но тут появилась Мерси. А моя сестра не из тех, кто позволяет кому-то забыть свой день рождения. К несчастью для меня, мы с ней разделяем одну и ту же дату.
— У нас не будет никакой вечеринки.
— Будет, черт возьми. — Пакс кивает как болванчик.
— У нас не будет вечеринки, — повторяю я.
Дэш скрещивает руки на груди.
— Да, приятель. Будет.
— Нет. Мне нужна ваша помощь с кое-чем в эти выходные, и это не может ждать. Я уже купил билеты.
Парни выглядят заинтригованными.
— Какие билеты? — подозрительно спрашивает Пакс.
— Авиабилеты. Нам нужно уехать из страны на пару дней. И никому не говорите, куда едете, а то нам всем крышка.
 
Теперь я завладел их вниманием. Их полным безраздельным вниманием. Они любят тайные поездки больше всего на свете. Как и вечеринки в Бунт-Хаусе.
— И как долго мы будем отсутствовать? — спрашивает Дэшил, делая вид, что изучает свободную нить, свисающую с манжеты его рубашки.
— Три дня. Мы уезжаем сегодня вечером.