Пари с маркизом

Николас, как он крикнул ей в спину тогда, в мае, не Чарльз. Теперь Белинда это знала и верила, что вчерашнее признание в любви было искренним. Она сомневалась лишь в своих чувствах.
Пожалуй, время – единственный способ в них убедиться. Белинда всегда советовала клиенткам не спешить, но ей эта роскошь недоступна. Чем дольше тянется эта связь, тем выше риск для ее репутации. Кроме того, признание Николаса в любви отнюдь не включало в себя предложение руки и сердца. А без замужества влюбленную женщину ждут лишь позор и социальная гибель. С другой стороны, если Николас предложит пожениться, согласится ли она? Что, если ему нужна только интрижка? Достаточно ли для нее этого?
  
Белинда ничего не могла с собой поделать: она целое утро снова и снова прокручивала в голове все эти вопросы, и к тому времени как пришел лакей с корзинкой для пикника и повел ее к Николасу, ответов на них у Белинды так и не появилось. Но стоило увидеть его, стоящего у зарослей хмеля, она поняла, что все это не имеет никакого значения. Важно лишь то, что есть сейчас.
Николас разговаривал с пожилым джентльменом. Они обсуждали урожай и вели себя довольно непринужденно. Белинда вдруг с изумлением поняла, что сельская жизнь ему идет. Он был без шляпы, и волосы его блестели на солнце, как янтарный мед. Простая одежда – льняная рубашка, твидовые брюки и сапоги для верховой езды – сидела на нем лучше, чем сшитые на заказ смокинги. Будто для того, чтобы это подтвердить, Николас поднял руку, широким жестом обведя окружавшие их ряды хмеля, и яркое солнце очертило сквозь лен его силуэт. «Да, – подумала Белинда, с удовольствием рассматривая его, – деревенская жизнь по-настоящему ему идет».
Белинде никогда не приходили в голову подобные мысли о мужчинах, но сейчас, опустив взгляд на его узкие бедра и вспомнив, как Николас выглядит без брюк, она вдруг поняла, что эти размышления ей очень нравятся, и это признание вызвало у нее улыбку. Святые небеса, что бы подумали в светском обществе, узнай, что леди Федерстон способна на такие распутные фантазии, особенно о маркизе Трабридже! Вот это была бы сенсация.
Словно почувствовав ее присутствие, Николас обернулся, увидел Белинду и лакея, широко улыбнулся ей и поспешил завершить разговор с пожилым джентльменом.
– Спасибо, мистер Барроуз. Прошу извинить меня за то, что помешал вам посетить воскресную службу.
– Никаких извинений не требуется, милорд. Я же знаю, что вы сегодня уезжаете в Лондон. Только не говорите моей жене, но я ничуть не расстроен, что пропустил службу. Наш викарий несколько… многоречив.
Николас рассмеялся.
– Вот и славно. Зайдите в паб и как следует отдохните остаток воскресенья. Я и так вас слишком задержал.
Когда тот ушел, Николас повернулся к лакею и забрал у него корзину.
– Спасибо, Ной. Можешь идти.
– Хорошо, милорд. – Он поклонился Белинде. – Миледи.
Ной направился по дорожке к дому, а Николас повернулся к Белинде.
– О чем это ты думаешь? Улыбаешься, как кот при виде сметаны, – спросил он и склонился над ней. – Надеюсь, о том же, о чем и я.
Его улыбка сделалась еще шире.
– Думала, как тебе идет деревенский наряд.
– А я-то надеялся, ты вспоминаешь, как я выгляжу без одежды.
– Может, и вспоминаю, – выпалила Белинда, не успев прикусить язык.
Улыбка исчезла с его лица, и Белинде показалось, что у него перехватило дыхание, но заговорил Николас довольно беззаботным голосом.
– Ну и ну, какой испорченной девочкой ты стала, – пробормотал он, поцеловав ее в губы, и отвернулся, прежде чем она успела ответить, показав на ближайший луг. – Я подумал, мы можем поесть прямо там.
Белинда согласилась, и они побрели по полю с высокой травой и ромашками, расстелили одеяло и сели, поставив между собой корзинку.
– Давай-ка посмотрим, что у нас там. – Николас открыл ее, начал вытаскивать еду и раскладывать на одеяле. – Хлеб, ветчина, два вида сыра, пикули, горчица и ежевика. Мм-м, а вина нет? – Он еще раз заглянул в корзинку. – А, она положила нам пиво.
Николас вытащил две бутылки и одну протянул Белинде, но она покачала головой.
– Я не пью.
– Что? – Николас неодобрительно посмотрел на нее. – Белинда, я варю пиво. Неужели ты его даже не попробуешь?
Она снова покачала головой и засмеялась, заметив досаду на его лице.
– Мне не нравится вкус.
– Все хуже и хуже! – Он щелкнул по горлышку бутылки, подождал, пока откинувшаяся пробка ударится о стекло, и сделал глоток. – Надеюсь, тебя удерживает твой вкус, а не нравственные принципы?
Белинда скорчила гримасу.
– Ладно, когда ты переработаешь весь этот хмель в пиво, я попробую. Заметь, я не обещаю, что оно мне понравится, но я попробую.
– Хорошая девочка.
Николас перегнулся через разложенную между ними еду и снова поцеловал Белинду. У поцелуя был пивной вкус, но почему-то на его губах этот вкус ей не нравился.
Николас сел на место, еще раз заглянул в корзинку и тяжело вздохнул.
– Никаких стихов? Черт побери, я же велел миссис Фрейзьер бросить пару книг вместе с сандвичами!
Белинда озадаченно наморщила лоб.
– Но ведь ты не любишь стихи.
– Глупости. – Он вытащил ягоду и бросил в рот. – Откуда у тебя такая странная мысль? Я англичанин, моя милая. Я обожаю поэзию и хотел почитать тебе сегодня Шелли. Каждый мужчина должен читать своей возлюбленной на пикнике Шелли. Или Байрона – женщинам он всегда нравится больше. Если бы я почитал тебе Байрона, ты упала бы в мои объятия и занялась со мной безумной, страстной любовью прямо тут, в траве.
Щеки Белинды обдало жаром. Точнее, запылало все тело, но она сочла своим долгом его поправить.
– Я никогда не падала в твои объятия.
– Какая жалость. Я бы пришел в восторг.
– И все-таки я не понимаю про стихи, – сказала Белинда, решив, что говорить о поэзии более безопасно. – Ты же говорил, что любишь науку.
– Конечно. Но еще я люблю поэзию. Я вообще очень многогранный человек, милая. Что? – спросил Николас, смеясь. Его очень веселило то, как сильно она была сбита с толку. – Мне нельзя любить и то и другое?
– Но в тот раз, когда мы говорили о твоих предпочтениях при выборе невесты, ты сказал, что не любишь поэзию.
– Нет, – поправил ее Николас. – Насколько мне помнится, я сказал, что терпеть не могу думать о размере стихов. И это чистая правда. Видишь ли, все дело в Итоне.
– В Итоне? – Белинда, расхохотавшись, покачала головой. Он был для нее совершенно непостижимым человеком! – Вообще не понимаю, о чем ты.
– Когда я мальчиком учился в Итоне, нас постоянно заставляли сочинять стихи и вечно ругали за то, что мы использовали неправильные формы.
Николас сурово насупил брови.
– Нет-нет-нет, Трабридж, – произнес он строгим, назидательным тоном итонского профессора, – это не хокку. В хокку должно быть семнадцать слогов, а у вас восемнадцать. – Он съел еще одну ягоду. – Я люблю стихи и науку, но это совсем не одно и то же, и к ним нельзя подходить одинаково. В науке требуется точность, а в стихах нужно беспокоиться только о том, чтобы они звучали правильно.
– Значит, тогда в Национальной галерее тебе не Блейк не понравился, а то, как его читала Джералдин Хант?
Николас застонал.
– Она читала Блейка почти так же отвратительно, как мои одноклассники! Можешь себе представить тринадцатилетнего мальчишку, который стоит перед тобой и декламирует «Песни невинности и опыта»? Это была пытка.
– Тебе тоже было тринадцать, – заметила Белинда.
Он усмехнулся и сделал еще глоток пива.
– Да, но, видишь ли, я куда лучше читал стихи, чем остальные мальчики.
Белинда расхохоталась.
– Или тебе просто нравится так думать.
– Суди сама.
Николас вытащил из корзинки еще несколько ягод ежевики и откинулся назад. Несколько мгновений пристально вглядывался в Белинду, по одной кидая ягоды в рот, а затем произнес:
– Она – весенний луч среди зимы, она – само дыханье жизни для меня, то взглядом как ножом меня пронзит, то улыбнется летом в сердце января.