Пари с маркизом

– Герцогиня, – произнес он, улыбаясь ей через окно, – кажется, я впервые в жизни слышу комплимент моей принципиальности.
Николас едва успел на поезд. Карета подъезжала к станции, когда он увидел клубы дыма над паровозом – явный признак того, что тот вот-вот тронется. Только карета остановилась, Николас выпрыгнул из нее, поманил носильщика и бросился к окну кассы. К счастью, носильщики внимательно отнеслись к человеку, приехавшему в герцогской карете, и помогли Чалмерзу, пока Николас покупал билеты.
  
Когда раздался свисток, маркиз сунул билет в руку камердинеру, схватил последний саквояж, прыгнул в вагон первого класса и едва нашел свое место, как поезд дернулся и поехал. Оставалось только надеяться, что Чалмерз тоже успел сесть в вагон. Больше спешить было некуда, и мысли Николаса обратились к тому, что рассказала ему герцогиня.
Маркиз не мог винить Белинду в том, что она обманула его на предмет своих денежных обстоятельств. И полученные им сведения не заставили его изменить линию поведения. Как Николас сказал герцогине, деньги Белинды ему не нужны. И не только потому, что он хочет добиться ее уважения. Николас желал уважать самого себя, а это значит – проложить свой путь в жизни, самостоятельно зарабатывая на кусок хлеба.
Но как? Вот он, ключевой вопрос. Николас мыслями вернулся ко вчерашним рассуждениям, но через час признался себе, что так ни до чего и не додумался. Он получил образование, которому нет никакого практического применения. Николас никогда не изучал право, медицину или инженерное дело – вообще ничего хоть сколько-нибудь полезного. А знание латыни и поэзии Китса не имеет коммерческой ценности. Если бы ему позволили изучать науку, как он когда-то хотел, все было бы по-другому. От этой мысли Николасу стало горько, но он быстро подавил это чувство. С той поры утекло слишком много воды, и сожаление вряд ли ему поможет.
Жестокая правда состояла в том, что Николас не обладает умениями, за которые можно выручить деньги. Его ничему не научили. Никто не возьмет сына герцога клерком в банк, тем более что герцог непременно туда явится и подложит свинью. Он обладает хорошим здоровьем и значительной физической силой, но вряд ли портовые грузчики зарабатывают достаточно, чтобы сводить концы с концами.
Николас перебирал одну профессию за другой, понимая, что это совершенно бесполезное упражнение. Отбрасывая все прочие соображения, он пришел к выводу, что нет такой работы, откуда Лэнсдаун его не уволит.
Идти на дипломатическую службу тоже нет смысла – влияние Лэнсдауна слишком велико. Одним словом, и карьера дипломата закончится не начавшись.
Будь у него капитал, Николас смог бы вложить его в фонды или акции, но, разумеется, его отсутствие и есть основа всех проблем. Слова Белинды о том, что следовало откладывать на черный день, теперь терзали маркиза, и он с бесконечным сожалением вспоминал о тех деньгах, что растратил на всякую чепуху. Все, что маркиз мог сделать в будущем – дать себе клятву поступать разумнее, чем в прошлом.
Все это Николас уже обдумывал ночью, в точности как и тогда, когда узнал, что доступ к доверительному фонду ему перекрыт, и сейчас никаких новых идей не возникало. Как точно подметила Белинда, он полевая лилия. Но какая еще судьба могла выпасть человеку вроде него?
Поезд замедлил ход. Николас посмотрел в окно и с удивлением обнаружил, что двухчасовое путешествие подошло к концу. Поезд только что пересек мост Гросвенор и вдоль канала медленно подъезжал к вокзалу Виктория. За каналом виднелись промышленные здания и многоквартирные дома для рабочих. Улицы были запружены грузовиками и тележками уличных торговцев овощами.
Поезд еще больше замедлил ход, теперь он почти полз. Николас встал, опустил окно и высунулся наружу, пытаясь понять, в чем причина задержки, но за поворотом не смог разглядеть ничего, кроме вагонов.
Маркиз закрыл окно и снова опустился на сиденье. Нет смысла проявлять нетерпение. В конце концов, что полезного он может сделать, когда приедет? Сидеть в поезде такой же неплохой способ убить время, как любой другой, особенно когда нужно хорошенько подумать.
Николас опять вернулся мыслями к своему положению и начал обдумывать возможности заняться бизнесом и коммерцией. На джентльмена, который занимается бизнесом, многие в обществе смотрят свысока, как на дурное семя, и хотя Николаса никогда не волновало то, что его считают таковым, факт остается фактом – то, что ему известно об этих двух экономических категориях, можно уместить в наперсток.
Поезд еще сбросил скорость, если это вообще возможно, а затем, по причинам, известным исключительно машинисту и кондукторам, и вовсе остановился, не доехав несколько кварталов до вокзала. Прямо напротив Николаса стояло покрытое сажей кирпичное здание с окнами, заколоченными досками. Какой-то бродяга спал, раскинувшись на солнышке в дверном проеме, из трещин в фундаменте и мостовой росли сорняки. На одном из заколоченных окон висело объявление, гласившее, что когда-то здесь был пивоваренный завод, но сейчас здание продается.
Николас смотрел на объявление, в голове его всплывали обрывки разговоров и крохи информации – разговоры с Фрибоди, урожай в Хонивуде, семейство Дениса – и все это внезапно слилось в простую, незамысловатую идею. Еще раз взглянув на брошенное здание и увидев имя, написанное над дверью, Николас вдруг понял, что решение всех его проблем, возможно, смотрит прямо ему в лицо.
Добравшись до Саут-Одли-стрит, Николас выяснил, что Денис еще не вставал, но это уже не могло ему помешать. Переложив с блюд, стоявших на буфете в столовой, на поднос яйца, бекон, почки и горячие гренки с маслом, добавив ко всему этому полный кофейник и две чашки, он отправился прямиком в комнату друга.
Осторожно придерживая свою ношу одной рукой, Николас постучал в дверь и распахнул ее, не дожидаясь разрешения войти.
– Доброе утро, Денис, – воскликнул он голосом, который обычно приберегал для глухой тетушки Сэди, перехватил поднос обеими руками и ногой закрыл дверь.
– Какого черта! – Услышав грохот двери, Денис резко сел, откинув одеяло, но, бросив взгляд на человека, помешавшего ему отдыхать, застонал и опять упал на подушки. – Ник? Боже правый, старина, какого дьявола ты будишь меня в такую несусветную рань? Ты хоть знаешь, сколько времени?
– Половина одиннадцатого.
– Половина одиннадцатого? – Денис снова застонал. – Никто не встает в половине одиннадцатого! Во всяком случае, не в Лондоне в разгар сезона.
– С трудом нашел кровать, да?
– Мне кажется, ты в свою кровать и вовсе не ложился!
– Собственно говоря, да, не ложился. Если не считать кроватью плотный дерн.
– Что за вздор ты несешь? И что вообще делаешь в Лондоне? Разве ты не должен всю эту неделю находиться на каком-то загородном приеме? – Денис посмотрел на него, сонно поморгал и усмехнулся. – И что произошло у тебя с лицом?
– Длинная история. Не буду тебя этим утомлять. – Николас поднял поднос. – Я принес завтрак.
Денис отмахнулся от еды, внимательнее всматриваясь в друга.
– У тебя челюсть опухла и щека расцарапана. И похоже, синяк под вторым глазом, – с огромным удовольствием произнес он. – Кто тот чудесный человек, наградивший тебя им? Я просто обязан с ним встретиться и пожать ему руку.
– Сегодня утром у меня нет времени на объяснения. – Николас огляделся и пристроил поднос на умывальник. – Кофе? – спросил он, наливая чашку себе.
– Я бы с удовольствием, – ответил Денис, поворачиваясь на бок, спиной к другу. – Но вряд ли сумею допить его до конца. Усну.
Не обратив внимания на его слова, Николас налил вторую чашку.
– Молоко? Сахар?
– Господи помилуй, – пробормотал Денис и натянул одеяло на голову. – Почему? – спросил он голосом, заглушенным покрывалом. – Почему ты непременно должен врываться в мою жизнь и превращать ее в хаос?
– Потому что для этого и существуют друзья. И потом, я тут живу.