Граф Калиостро, или Жозеф Бальзамо. Том 2
Николь, напуганная и буквально сраженная самоуверенностью Жильбера, который держал в руках ее судьбу, понурив голову, покорно поспешила в оранжерею, где ее ждал крайне обеспокоенный г-н Босир.
А Жильбер тем же самым путем прокрался к стене, где висела веревка, взобрался по ней, пользуясь для поддержки виноградными лозами и решеткой трельяжа, до водосточного желоба под лестничным окном второго этажа, а затем не спеша поднялся на чердак.
По счастью, на лестнице никто ему не встретился: соседки уже улеглись спать, а Тереза еще не вышла из-за стола.
Жильбер был слишком возбужден победой, одержанной над Николь, чтобы испытывать страх, когда пробирался по желобу. Более того, он чувствовал в себе силы пройти, подобно Фортуне, по лезвию бритвы, даже если бритва эта окажется длиною в лье: в конце такого пути его ждала Андреа.
Итак, он забрался в окно, закрыл его и порвал никем не читанную записку.
После этого с наслаждением повалился в постель.
Спустя полчаса пришла, держа слово, Тереза и поинтересовалась, как он себя чувствует.
Жильбер поблагодарил, но слова благодарности перемежал зевотой, как человек, умирающий от желания уснуть. Ему и вправду не терпелось остаться одному, совершенно одному, в темноте и тишине, чтобы разобраться в своих мыслях и насладиться – сердцем, разумом, всем своим существом – неизгладимыми впечатлениями этого поразительного дня.
И действительно, вскорости барон, Филипп, Николь, Босир исчезли; в памяти его осталась одна только Андреа: полунагая, подняв к голове руки, она вынимала из волос шпильки.
75. Ботаники
События, только что описанные нами, происходили вечером в пятницу, а через день после них состоялась та самая прогулка в Люсьеннский лес, предложение которой доставило столько радости Руссо.
Жильбер, ко всему безразличный, после того как он узнал о скором переезде Андреа в Трианон, провел всю субботу около чердачного окошка. Весь этот день окно Андреа оставалось открытым, и девушка, бледная и слабая, раза два подходила к нему, чтобы подышать свежим воздухом, а Жильбер, когда смотрел на нее, просил у неба только одного: знать, что Андреа вечно будет жить в этом флигеле, а он – в мансарде и дважды в день иметь возможность видеть ее, как видит сейчас.
Наконец настало долгожданное воскресенье. Руссо все подготовил уже с вечера: старательно начистил башмаки, достал из шкафа серый кафтан, легкий и в то же время теплый, чем привел в совершенное отчаяние Терезу, утверждавшую, что для подобных занятий вполне достаточно блузы или холщового балахона, но Руссо, ничего не отвечая, поступал по-своему; крайне заботливо он осмотрел наряд не только свой, но и Жильбера, в результате чего туалет последнего обогатился безукоризненными чулками и новенькими башмаками – это был сюрприз Руссо.
Был приготовлен новый холст для собранных растений; не забыл Руссо и свою коллекцию мхов, которой предназначалось сыграть некую роль.
Нетерпеливый, как младенец, Руссо раз двадцать бросался к окну посмотреть, не карета ли г-на де Жюсьё катит по улице. Наконец он увидел великолепно отлакированный экипаж, лошадей в богатой сбруе, огромного кучера в пудреном парике, стоявшего перед дверью, и бросился к Терезе, крича:
– Приехал! Приехал! – а потом стал торопить Жильбера: – Живей! Живей! Карета ждет!
– Ну, уж коль вы так любите разъезжать в каретах, – язвительно заметила Тереза, – то почему бы вам не потрудиться, чтобы иметь хотя бы одну, как господин Вольтер?
– Что такое? – буркнул Руссо.
– Вы же сами всегда говорите, что таланта у вас не меньше, чем у него.
– Я этого не говорю, слышите вы? – завопил Руссо. – Повторяю вам, не говорю!
И вся его радость испарилась, как случалось всякий раз, когда при нем произносили имя ненавистного врага.
К счастью, вошел г-н де Жюсьё.
Он был напомажен, напудрен и свеж, как весна; кафтан из плотного индийского атласа красно-сине-серого цвета, камзол из бледно-лиловой тафты, тончайшие белые шелковые чулки и золотые пряжки составляли его несколько странный наряд.
Комната сразу же наполнилась целым букетом ароматов, вдыхая который Тереза даже не пыталась скрыть свое восхищение.
– Ого, как вы вырядились! – заметил Руссо, искоса поглядывая на Терезу и мысленно сравнивая свой скромный наряд и объемистое снаряжение собирателя гербария с элегантным туалетом г-на де Жюсьё.
– Я просто боюсь, что будет жарко, – объяснил элегантный ботаник.
– А лесная сырость! Да ваши шелковые чулки, если мы будем собирать растения на болоте…
– Ну что ж, поищем другие места.
– А водные мхи – мы что же, не будем ими сегодня заниматься?
– Не тревожьтесь об этом, дорогой собрат.
– Можно подумать, что вы собрались на бал, к дамам.
– А почему бы не почтить, надев шелковые чулки, самую прекрасную из дам – Природу? – ответствовал несколько смущенный г-н де Жюсьё. – Разве такая возлюбленная не стоит того, чтобы пойти ради нее на расходы?
Руссо не стал спорить; как только г-н де Жюсьё заговорил о природе, он тут же согласился с ним, поскольку полагал, что для нее малы любые почести.
Что же касается Жильбера, то, несмотря на весь свой стоицизм, он не без зависти поглядывал на г-на де Жюсьё. Он уже обратил внимание на то, что многие молодые франты еще более подчеркивают свои природные преимущества нарядом, понял игривую полезность элегантности и мысленно сказал себе, что атлас, батист, кружева придали бы очарования его юности и что, будь он одет не так, как сейчас, а как, скажем, г-н де Жюсьё, Андреа при встрече, несомненно, остановила бы на нем взгляд.
Крепкие лошади датской породы шли крупной рысью. Через час после выезда ботаники вылезли в Буживале из кареты и повернули налево по Каштановой аллее.
Эта прогулка, восхитительная и сегодня, в ту эпоху была не менее прекрасной, поскольку часть холма, по которой предстояло пройти нашим исследователям, была засажена деревьями уже при Людовике XIV и являлась предметом его неизменных забот, так как этот монарх весьма любил Марли.
Каштаны с шероховатой корой и огромными узловатыми ветвями самой причудливой формы, которые наводили на мысль то о змее, обвившей ствол, то о быке, сваленном на бойне мясником и извергающем потоки черной крови; яблоня с моховой бородой; гигантские ореховые деревья, листва которых в этот июньский день являла всю гамму оттенков от желто-зеленого до зелено-синего; безлюдье, живописная пересеченность местности, идущей в сени старых деревьев на подъем и вдруг обрывающейся острым гребнем на фоне тусклой синевы неба, – короче, величественная, ласковая и меланхолическая природа преисполнила Руссо невыразимым восторгом.
Если же говорить о Жильбере, то вся его жизнь была сосредоточена в одной-единственной мысли:
«Андреа покидает флигель в саду и уезжает в Трианон».
С вершины холма, куда поднялись трое ботаников, был виден квадратный замок Люсьенна.
У Жильбера при виде этого замка, откуда ему пришлось бежать, переменилось направление мыслей, воскресли малоприятные воспоминания, правда без малейшей примеси страха. И то сказать, он шел последним, впереди него шествовали два его покровителя, и потому Жильбер чувствовал себя вполне уверенно, так что на Люсьенну он смотрел, как потерпевший кораблекрушение смотрит из гавани на песчаную мель, где разбился его корабль.
Руссо, державший в руке маленькую лопатку, начал поглядывать на землю, г-н де Жюсьё тоже; только первый искал растения, а второй смотрел, куда бы ступить, чтобы не замочить чулки.
– Великолепный Lepopodium! – воскликнул Руссо.
– Прелестный! – согласился г-н де Жюсьё. – Но может быть, пойдем дальше?
