Граф Калиостро, или Жозеф Бальзамо. Том 2

– Нет, Лоренца, вы правы, в этот день я не исцелю вас – я вас воскрешу.
У Лоренцы вырвался крик ужаса: она не знала границ могущества Бальзамо, она поверила его угрозе.
Бальзамо был спасен.
Покуда она предавалась отчаянию перед лицом этой новой непредвиденной опасности, покуда ее лихорадочная мысль металась в непреодолимом кругу терзаний, не видя выхода, до ушей Бальзамо донесся звонок колокольчика, в который позвонил Фриц.
  
Колокольчик издал три одинаковых звонка.
– Гонец, – сказал Бальзамо.
Потом, после короткого перерыва, прозвучал еще один звонок.
– И спешный, – добавил Бальзамо.
– А, – откликнулась Лоренца, – значит, вы от меня уйдете!
Он взял холодную руку молодой женщины.
– Еще раз, последний раз, – обратился он к ней, – давайте жить в добром согласии, в дружбе, Лоренца! Судьба предназначила нас друг другу, давайте видеть в ней союзника, а не палача.
Лоренца не отвечала. Казалось, ее пристальный, угрюмый взор вперен в бесконечность в поисках какой-то мысли, вечно от нее ускользающей и недоступной, быть может, именно потому, что молодая женщина слишком пыталась ее уловить: так пленник, живший в потемках и пламенно мечтавший о свете, подчас бывает ослеплен солнцем.
Бальзамо взял Лоренцу за руку и коснулся ее губами: пленница не подавала признаков жизни.
Затем он сделал шаг к камину.
В ту же секунду Лоренца вышла из оцепенения и устремила на него нетерпеливый взгляд.
– Да, – прошептал он, – тебе хочется знать, каким путем я выхожу, чтобы когда-нибудь выйти вслед за мной и убежать от меня, как ты угрожала; поэтому ты и просыпаешься, поэтому следишь за мной взглядом.
Он провел рукою по лбу, словно заставляя себя принять решение, мучительное для него самого, и простер ее в сторону молодой женщины; взгляд и жест его были словно стрелы, метившие в глаза и в грудь пленнице; при этом он властно произнес:
– Спите.
Едва он вымолвил это слово, Лоренца поникла, как цветок на стебле; голова ее качнулась и склонилась на подушки софы. Руки матовой белизны упали на шелк платья и вытянулись вдоль тела.
Бальзамо подошел, любуясь ее красотой, и приложился губами к ее чистому лбу.
И тут лицо Лоренцы прояснилось, словно дыхание самой любви прогнало облака, омрачавшие ее чело. Губы ее раскрылись и задрожали, глаза подернулись томной влагой, и она вздохнула так, как вздыхали, должно быть, ангелы в первые дни творения, проникаясь любовью к детям рода человеческого.
Бальзамо смотрел на нее, словно не в силах оторваться, но тут вновь зазвенел звонок; он бросился к камину, нажал какой-то выступ и скрылся за цветами.
В гостиной его ждал Фриц вместе с человеком, одетым в куртку скорохода и обутым в тяжелые ботфорты с длинными шпорами.
У приезжего было грубоватое лицо, выдававшее принадлежность к простонародью, но в глазах мерцала частичка священного огня, наверняка зажженного разумом, превосходившим его собственный.
В левой руке он держал рукоять короткого узловатого хлыста; правою же он осенил себя знаками, которые Бальзамо, присмотревшись, сразу понял и на которые, также молча, ответил, дотронувшись до своего лба указательным пальцем.
В ответ посланец коснулся рукой груди и начертал на ней еще один знак, который остался бы непонятен для постороннего, потому что напоминал движение, каким застегивают пуговицу.
В ответ на этот знак хозяин показал кольцо, которое было у него на пальце.
При виде этого грозного символа посланец преклонил колено.
– Откуда ты явился? – спросил Бальзамо.
– Из Руана, повелитель.
– Кто ты?
– Скороход на службе госпожи де Граммон.
– Кто тебя к ней определил?
– Такова была воля великого копта.
– Какой приказ ты получил, поступая к ней на службу?
– Не иметь секретов от повелителя.
– Куда ты направляешься?
– В Версаль.
– Что ты везешь?
– Письмо.
– Кому?
– Министру.
– Дай.
Гонец протянул Бальзамо письмо, которое извлек из кожаного мешка, висевшего у него за спиной.
– Мне подождать? – спросил он.
– Да.
– Жду.
– Фриц!
Появился немец.
– Спрячь Себастьена в буфетной.
– Да, хозяин.
– Он знает, как меня зовут! – с суеверным ужасом прошептал адепт.
– Он все знает, – возразил Фриц, увлекая его за собой.
Бальзамо остался один; он осмотрел массивную печать на письме; она была в полной сохранности; умоляющий взгляд гонца, казалось, взывал к нему с просьбой не повредить, если можно, этой печати.
Затем он медленно и задумчиво поднялся наверх и отворил потайную дверь, которая вела в комнату Лоренцы.
Лоренца все еще спала, но и во сне томилась от бездействия, отчего спалось ей беспокойно. Он взял ее за руку, которая конвульсивно сжалась, и приложил к ее груди запечатанное письмо, доставленное гонцом.
– Вы видите? – обратился он к ней.
– Да, вижу, – отвечала Лоренца.
– Что у меня в руке?
– Письмо.
– Вы можете его прочесть?
– Могу.
– Тогда читайте.
Глаза Лоренцы были по-прежнему закрыты, грудь трепетала; слово за словом она прочла следующие строки, которые Бальзамо записывал под ее диктовку:
Дорогой брат!
 
Как я и предвидела, мое изгнание принесет нам некоторую пользу. Сегодня утром я уехала от президента Руанского парламента: он наш, но робеет. Я поторопила его от Вашего имени. Наконец он решился и через неделю пришлет в Версаль свой план военных действий.
 
Теперь я срочно отправляюсь в Ренн, дабы несколько расшевелить дремлющих Карадека и Ла Шалоте [17].
 
В Руане был наш агент из Кодбека. Я с ним встретилась. Англия не остановится на полпути; она готовит резкую ноту Версальскому кабинету.
 
X. советовался со мною, стоит ли к этому прибегать. Я ответила утвердительно. Скоро Вы получите последние памфлеты Тевено де Моранда [18] и Делиля [19], обращенные против Дюбарри. От этих петард запылает весь город.
 
До меня дошли дурные вести, в воздухе носится слух об опале. Но Вы мне еще не написали, и я смеюсь над пересудами. Все же избавьте меня от сомнений и ответ немедля пошлите мне, как только до Вас доберется мой гонец. Ваше послание найдет меня в Кане, где мне нужно повлиять на некоторых людей.
 
Прощайте, обнимаю Вас.
 
Герцогиня де Граммон
Лоренца смолкла.
– Вы ничего больше не видите? – спросил Бальзамо.
– Ничего не вижу.
– Никакого постскриптума?
– Нет.
Бальзамо, у которого во время чтения лицо все прояснялось, взял у Лоренцы письмо герцогини.
– Любопытно, – произнес он. – Они мне дорого за это заплатят. Вот, значит, как пишутся подобные письма! – воскликнул он. – Да, великих мужчин всегда губят женщины. Никакие полчища врагов, никакие хитросплетения интриг не могли бы свалить Шуазеля – и вот ласкающий женский шепот повергает его во прах. Да, все мы погибнем из-за женского предательства или женской слабости… У кого есть сердце, а в нем хоть капля чувствительности, тот обречен.
Произнося эти слова, Бальзамо с невыразимой нежностью глядел на трепещущую Лоренцу.
– Я правду говорю? – спросил он у нее.
– Нет, нет, это неправда, – пылко возразила она. – Ты же сам видишь, я слишком тебя люблю, чтобы помешать тебе, подобно всем этим неразумным и бессердечным женщинам.
  
Бальзамо позволил обольстительнице привлечь себя в объятия.
Внезапно раздался двукратный звон колокольчика в руках Фрица – один раз, потом второй.
– Два посетителя, – сказал Бальзамо.