Честь семьи Прицци

— Молочный коктейль? — удивленно переспросил тот.
— Ты же слышал! — рявкнул хозяин. — Молочный коктейль! И поторопись!
Мэй опустилась в кресло. Блондинка заняла еще одно, у стены напротив.
— Кажется, я могу вам чем-то помочь? — спросила она.
Глаза ее настороженно следили за лицом Мэй. Та усмехнулась. Не она начинает разговор. Не она.
Поняв, что ответа не последует, итальянец тяжело уставился на танцовщицу.
— Давай-ка, Динго, расскажи мисс Прицци все, что ты знаешь.
Та пожала плечами.
— Обслуживала я тут одного клиента. Он нормальный парень, шофер. Приезжает на своей колымаге, — она прищурилась, будто вспоминая о чем-то, произошедшем давным-давно. — Перевозит грузы на здоровом грузовике. Ну, в общем, мы с ним устроились на этой полке, что за сиденьем. А неподалеку, ярдах в шести, стояла еще одна тачка. Легковой автомобиль. Одним словом, прошло какое-то время, слышу, клаксон загудел. Я подняла голову, а из машины вылазит эта самая женщина. Ну, та, фотографию которой показывал толстяк. Вот, она подошла к багажнику, открыла его и вытащила саквояж.
И слиняла. Тогда Том — шофер — пошел посмотреть, что случилось. Возвращается и говорит: мол, так и так, в машине жмурик сидит. Ну, понятное дело, мы тут же уехали. Зачем нам лишние проблемы?
Мэй достала из сумочки фотографию.
— Это она?
Блондинка равнодушно взяла карточку и почти сразу же положила обратно.
— Да, та самая женщина.
— Вы уверены?
Девица ухмыльнулась.
— Там падал свет от крыльца. Я хорошо разглядела ее.
Мэй кивнула и достала пачку банкнот. Танцовщица впилась в них взглядом. Не торопясь, стодолларовые купюры переходили к новой владелице. Итальянец облизнул пересохшие губы. Отсчитав две тысячи, Мейроуз убрала остальное в сумочку, положила сверху фотографию и холодно улыбнулась.
— Отправляйся в круиз, дорогая. Возможно, ты мне понадобишься. Тогда я разыщу тебя.
Девица аккуратно свернула банкноты трубочкой и зажала в кулаке.
— Конечно, — согласилась она. — В любое время.
— Вот и хорошо, — Мейроуз поднялась. — Спасибо за помощь.
Итальянец торопливо осклабился и закивал головой.
— Конечно, только одно слово, мисс Прицци.
Мэй спокойно повернулась и направилась к выходу. Она прошла мимо бармена, замершего у двери с подносом, на котором стоял бокал молочного коктейля, вышла в зал и обратилась к сидящему у стойки детективу:
— Все в порядке, мистер Кунз. Она, действительно, все подтвердила. Вы можете возвращаться в Нью-Йорк. Подготовьте отчет, и послезавтра я буду ждать вас у себя в офисе. Ровно в полдень.
— Хорошо.
Детектив спокойно допил пиво, глядя в ее удаляющуюся спину, расплатился и не торопясь вышел на улицу. Мисс Прицци уже не было. Он постоял с полминуты, раздумывая, чем сейчас заняться, и решил заехать в «Голубую лагуну» к Дайане, а потом отправиться в аэропорт…
* * *
… Дверь открыла Энимей. Мейроуз улыбнулась ей и чуть наклонила голову.
— Здравствуйте, Энимей, — почтительно произнесла она.
Женщина ответила ей доброй морщинистой улыбкой.
— Здравствуй, Мейроуз. Ты замечательно выглядишь. Возвращение пошло тебе на пользу.
— Спасибо.
Энимей отступила в сторону, пропуская внучку в дом. После свадебного наряда она выглядела неожиданно просто. По крайней мерс Мейроуз, нс видевшая собственную бабушку восемь лет, нашла перемену поразительной. Если на свадьбе с ней разговаривала пожилая аристократка, в которой ощущалась огромная внутренняя сила, то теперь Энимей больше походила на обычную крестьянку. Простое дешевое платье, седые волосы забраны в пучок на затылке, на лице ни грамма косметики. Гость, незнакомый с ней, скорее всего, принял бы Энимей за прислугу.
Мейроуз не подала вида, что удивлена столь небрежным отношением к собственной внешности. Ей, выросшей среди американцев, было трудно понять чисто итальянские обычаи. Порой они казались Мэй никчемными и даже глупыми. Скажем, то же отношение к женщине."Хозяйка по дому". Все. Энимей никогда не должна знать о делах мужа. Почему? Если у нее есть голова на плечах и она отлично разбирается в бизнесе? Есть определенные вещи, которые Мейроуз не просто не понимала, а отказывалась понимать. В отношении бизнеса она полностью поддерживала Энджело Портсно, который говорил: «Дело есть дело!» Действительно, какая разница, кто именно его делает, если это идет на пользу семье? Какая разница, кто добывает деньги?
 
Итальянцы — да и не только они — большие лицемеры. К такому выводу Мэй пришла уже давно. Эти люди громко кричат о верности традициям и обычаям, но готовы закрыть глаза и на то, и на другое, если это сулит хорошие деньги. Они твердят о чести, но поступятся ею, если им обломится жирный кусочек. «Как честь делает деньги, так и деньги делают честь.» Вот что им следовало бы написать золотыми буквами на стенах собственных спален, чтобы, проснувшись, первым делом читать эту непоколебимую для них истину. Жизнь семьи, как и ее влияние, зиждется не на чести, а на долларах. Хрустящих бумажках с серо-черными портретами посередине. Попробуйте получить от конгрессмена, талдыча ему о чести! Черта с два! А предложите ему сто тысяч «зелененьких»?
Мейроуз терпеть не могла лицемерия, в любом его проявлении. Конечно, политика — политикой. Но если ты готов удавиться за деньги, то не надо корчить из себя мецената-бессребреника. Все равно все знают, что это не так. Называй сумму и получай свои тугие пачки. Считай их дрожащими пальцами, прячь в «кейс» и тащи в банк, только не делай при этом вид, что ты — свят, а остальные — грешники.
— Ты хочешь увидеть Коррадо? — прервала размышления Мэй женщина.
— Да, — кивнула та. — Я хотела поблагодарить его за помощь.
— Это правильно.
На морщинистом лице Энимей вновь зацвела благодушная улыбка.
— Он очень переживал за тебя.
— Я знаю, — ответила Мейроуз. — Дедушка всегда был добр ко мне.
— Пойдем, я провожу тебя.
Энимей взяла Мейроуз за локоть и повела в глубь дома.
Мэй не была здесь давно. Вечность. Всю жизнь. Однако она помнила его. Отлично помнила. Но то, что раньше нравилось ей, восхищало, сейчас казалось тяжелым и угрюмым. На всем ощущался налет старости. Так же, как в «Зеленом какаду» пахло крепкими сигаретами и дешевым виски, здесь пахло тленом. Песком времен, страхом перед скорой смертью и забвением. Человек, как бы умен он ни был, все равно смертен. И ничто не спасет от этого.
«Интересно, — подумала Мейроуз, шагая по длинному коридору к кабинету собственного деда. — Как он чувствует себя по ночам? Наверняка, не спит. Лежит с открытыми глазами до утра, всматриваясь в темноту и прислушиваясь к слабым ударам своего устаревшего сердца. Кровь еще наполняет старый разболтанный механизм, называемый телом, однако это ненадолго, и скоро дон — всемогущий в этом миру ДОН! — предстанет перед судом Всевышнего таким же нагим, как и его жертвы. Он знает это, и мысли не дают ему спать спокойно. И иногда к нему приходит сожаление. Ни за какие деньги, ни за что на свете нельзя получить невозможного. Жизнь. Точнее, бессмертие. Эти мысли пронеслись в се голове, не вызвав даже подобия улыбки на тонких алых губах. Но они не вызвали и жалости. К чему жалеть о неизбежном?».
Пройдя по коридору, стены которого были увешаны картинами, а пол затянут толстым ковровым покрытием, они оказались перед тяжелыми дубовыми дверями.
Энимей осторожно постучала и, прошептав Мейроуз: «Подожди здесь», шагнула внутрь.
Мэй стояла, глядя на темное старое дерево, и ей представилось, как полчища термитов поедают его, точат каждую секунду, без остановки. В одно прекрасное мгновение ты толкаешь дверь, а она рассыпается в труху. Так же и люди. Их сжирает время. Беззубое чудовище, прячущееся во мраке пустоты, ненасытное и злое, делающее такими же злыми людей. Оно приходит ниоткуда и с первого мгновения жизни дышит тебе в затылок, радостно предвкушая миг, когда сможет поглотить тебя целиком, без остатка. Его желтые глаза пялятся человеку между лопаток, а лапу перекидывают кости на невидимых счетах. Год… год… год… Взрослеешь, стареешь, умираешь. И чем человек ближе к последнему порогу, тем больше он начинает бояться своей смерти и тем меньше ценит чужую жизнь.