Орудие ведьмы – любовь

– Сейчас же мыть руки! Обоим!
– С женщинами лучше не спорить, – заговорщицки улыбнулся сынишке Ойн. – Эту науку тебе еще предстоит постичь… Достроил сарай для вдовы О’Брайан, – сказал он жене. – Ну и бездарный же у нее сын, доложу я тебе. Толку от него – как от козла молока. Впрочем, он мне не мешал, ушел куда-то сразу по своим каким-то делам. Да без него оно и ловчее было.
  
Он помогал малышу вытирать руки и рассказывал, как прошел день, потом подхватил на руки и подбросил вверх дочку, заговорив уже о предстоящих делах. Девчушка от восторга визжала.
– Ты – радость этого дома, – прошептала на ухо мужу Брэнног. – От тебя в нем светло.
Он спокойно взглянул на нее и посадил малышку.
– А ты его сердце. Присядь ненадолго, дай отдых ногам. Чаю выпей.
Он ждал. О, она знала: терпеливее мужчины не сыскать. Или упрямее – как посмотреть, ибо часто это две стороны одного характера, во всяком случае, у ее Ойна это так.
Когда дневные заботы остались позади, ужин приготовлен и съеден и дети уложены, он взял ее за руку.
– Не прогуляешься со мной, милая Брэнног? Вечер сегодня чудесный.
Сколько раз он говорил ей эти слова, пока ухаживал за ней – когда она пыталась лишь отмахнуться от него с легкой досадой, как от докучливого комара?
Сейчас же она только взяла шаль, свою любимую, подарок Тейган, и накинула себе на плечи. И бросила взгляд на лежащего у очага Катла.
«Пригляди вместо меня за детьми», – мысленно попросила она и уверенно вышла вслед за Ойном в сырую прохладу ночи.
– Будет дождь, – проговорила она. – Ближе к утру.
– Тогда, считай, нам повезло: у нас вся ночь впереди. – Он положил ладонь ей на живот. – Все хорошо?
– Да, все чудесно. Он такой непоседа, все время ворочается. Весь в отца.
– Брэнног, мы вроде неплохо устроены. Может, нам стоит нанять прислугу? Денег хватит.
Она бросила на него быстрый тревожный взгляд.
– Что, какой-нибудь непорядок в доме? Что-то не так у детей? Еда не так приготовлена или мало ее?
– Да нет. Просто я видел, как моя мать горбатилась до последних дней. – Он говорил и легонько массировал ей поясницу, отлично зная про эту ее ноющую боль. – Я не допущу, чтобы ты тоже не щадила себя, моя дорогая.
– Я себя замечательно чувствую, честное слово.
– А тогда почему ты грустишь?
– Я не грущу. – Это ложь, поняла она, а ведь она никогда ему не врала. – Разве самую малость. Женщина, когда носит ребенка, сходит с ума, тебе ли не знать? Забыл, как я то и дело рыдала, когда была беременна Брином? А ты молча сделал и принес в дом колыбельку… Я же рыдала так, будто наступил конец света!
– То было от радости. А сейчас тебе грустно.
– И радостно тоже. Как раз сегодня я стояла и смотрела на наших детей и думала о тебе, о том, как мы живем. Это радость, Ойн. Сколько раз я тебе отказывала, когда ты просил меня стать твоей, а?
– Для меня и одного было много.
Она рассмеялась, и к горлу ее подступили слезы.
– А ты все просил и просил, помнишь? Обхаживал меня то песнями, то увлекательными историями, то полевыми цветами. А я все твердила, что никому не буду принадлежать.
– Никому, кроме меня.
– Никому, кроме тебя.
Она вдыхала в себя эту ночь, благоухание сада, леса, холмов… Вдыхала то, что стало для нее домом, понимая, что однажды ей придется все здесь оставить, чтобы вернуться в дом своего детства. Вернуться к своему предназначению.
– Ты знал, кто я такая. Знал, кто я есть. И все равно хотел меня: не моей колдовской силы – меня.
Вот что оказалось для нее дороже всего на свете, вот что распахнуло ее сердце, которое она зареклась держать на замке.
– А когда я больше была не в силах противиться этой любви, я рассказала тебе все, все без утайки, и вновь отказала. Но ты попросил опять. Помнишь, что ты говорил мне тогда?
– Я и теперь тебе это скажу. – Он повернулся к ней и, как в тот далекий день, взял ее руки в свои. – Ты моя, а я – твой. Я возьму все, что есть в тебе, и отдам все, что есть во мне. И я буду с тобой, Брэнног, Смуглая Ведьма Мейо, и в огне и в воде, и в горе и в радости, и в бою и в мире. Загляни в мое сердце, ведь ты это можешь! Загляни в меня и познай любовь.
– А я так и сделала. И делаю до сих пор. Ойн! – Она прижалась к нему, зарылась лицом у него на груди. – Это такое счастье!
И все-таки она не удержалась от слез.
Муж принялся ее гладить и утешать, потом легонько отстранил от себя, чтобы видеть ее лицо в бледном свете луны.
– Что, пора сниматься с места? Возвращаться в Мейо? – догадался он.
– Да, и скоро. Совсем скоро. Прости меня!
– Нет. – Поцелуем он заставил ее замолчать. – Никогда больше не говори мне так! Ты разве не слышала, что я сказал тогда? Забыла мои слова?
– Могла ли я знать? Когда ты произносил эти слова, а я чувствовала, что они проникают мне в самое сердце, могла ли я знать, что когда-нибудь мне будет так горько? Как бы мне хотелось остаться, просто остаться здесь! Быть здесь, с тобой, а все остальное оставить в прошлом и где-то далеко-далеко. Но я не могу. Не могу дать эту малость ни нам с тобой, Ойн, ни нашим детям.
– Им ничто не грозит. – Он снова положил руку ей на живот. – Ничто и никто. Я об этом позабочусь, клянусь тебе!
– Ты должен в этом поклясться, ибо, когда придет время, мне придется оставить их и вместе с братом и сестрой сразиться с Кэвоном.
– Не забудь и меня! – Он взял ее за плечи, и в глазах его вспыхнул огонь и праведный гнев. – Что уготовано тебе, то и мне.
– Ты должен поклясться. – Она мягко взяла его руки и положила себе на живот, туда, где толкался их сын. – Наши дети, Ойн. Поклянись, что в первую очередь будешь защищать их. Ты и муж Тейган должны будете уберечь их от Кэвона. Если я не буду уверена в том, что они под защитой отца и дяди, мне ни за что не исполнить то, что мне предначертано. Если любишь меня, Ойн, поклянись!
– За тебя я готов отдать жизнь. – Он прижал лоб к ее лбу, и она ощутила его внутреннюю борьбу – борьбу мужчины, мужа, отца. – Клянусь тебе, я жизнь отдам за наших детей! Обещаю, что всегда их защищу.
– Какое счастье, что у меня есть ты! – Брэнног поднесла его руки к своим губам. – Какое счастье. Не станешь просить, чтобы не уезжали?
– Забыла? Я же взял тебя такой, какая ты есть, – напомнил он ей. – Раз ты принесла обет – считай, что и я тоже. Я с тобой, любовь моя.
– Ты свет в моей душе. – Брэнног вздохнула и положила голову ему на грудь. – И этот свет горит в наших детях.
И чтобы защитить этот свет и все, что от него проистекает, она употребит все свои силы. Чтобы в конце концов одолеть мрак.
Она ждала, наслаждаясь каждым отпущенным днем, бережно его лелея. Когда затихали дети, в том числе и тот, что еще сидел у нее в животе, она садилась с маминой книгой заклятий. Изучала их, дополняла своими – своими словами и мыслями. Когда-то, знала она, ей предстоит передать это дальше, как и амулет. Передать своим детям и в первую очередь – тому из них, кто продолжит дело Смуглой Ведьмы и выполнит ее миссию, если их с братом и сестрой ждет неудача.
Их мать обещала, что они – или их потомки – покончат с Кэвоном. Брэнног своими глазами видела, как один из их рода, живущий в другом времени, с ним говорил. А во сне ей являлась женщина, носящая ее имя и ее амулет – тот самый, что сейчас у нее на шее, – и эта женщина, как и она, была одной из трех.
У троих детей Сорки будут дети, а у тех – свои. Так будет продолжен род, сохранится его предназначение, пока не будет исполнено. И она не станет – не может – от этого отворачиваться.
  
И она не станет – не сможет – игнорировать беспокойство в своей душе, которое ощущалось все сильнее по мере того, как лето катилось к закату.
Ведь у нее есть дети, о которых надо заботиться. Дом, требующий, в свою очередь, внимания и заботы. Скотина, которую надо кормить и за которой надо ухаживать, сад, где созрел урожай, коза, которую надо доить. Соседи и странники, которых надо исцелять и поддерживать.