Новый путь (СИ)
— За что? — охнула мама.
— За хищения какие-то… — тоскливо пробормотала Рита, и возвысила голос: — А мой папа не вор! Он никогда чужого не брал, и другим не давал! А маме все равно! Кричит: «Опять меня хочешь нищей сделать?! Все люди, как люди, один ты у нас честный! Тебе предлагали, почему не взял?!» И как запустит в него блюдом… Расписное такое, подарок из Ташкента, ляган называется. Папа едва успел голову отвернуть, и ляган прямо в аквариум… Вода как хлынет, рыбки на ковре трепыхаются, а мама прямо по вуалехвостам бегает, топчет их каблуками… Деньги из комода — в сумку, кольца всякие с сережками — в сумку… Я не выдержала, и убежала.
Девушка глянула на себя в трюмо и отвернулась — нос распух, глаза красные, губы вздрагивают, складываясь в обиженный «сковородник».
— Раздевайся, Риточка, — решительно заявила мама, — пошли на кухню.
Передав понурую Сулиму в добрые руки, я быстро оделся.
— Схожу, разузнаю… — прокряхтел, вытягивая с антресолей объемную сумку с размашистой надписью Sport. — Что там и как.
Растерянная Настя мелко закивала головой, и погладила меня по рукаву, будто благословляя.
Куртку я застегнул на лестнице, прыгая через две ступеньки. Вынул из кармана шапочку, натянул на свою умную голову.
Я, как и Рита, не верил в виновность Николая Сулимы — не тот человек. Стяжать — это не его. Да, он тащил в дом разный дефицит, так странно ожидать иного от замдиректора продснаба! Что ж ему, гордо отвергать чай «со слоном», из принципа заваривая грузинские опилки 2-го сорта?
«Подстава, не иначе!» — крутилось в голове.
Или дальний отголосок всесоюзного «шухера». Уже шепотки пошли о новых репрессиях, а «свидомые» многозначительно поминают зловещий тридцать седьмой. Есть с чего — по всей стране раскручивались, как нарождающиеся рукодельные тайфунчики, набирали охват и силу операции «Океан», «Звездопад», «Спрут», «Картель».
Пошли по этапу Рашидов с Адыловым. Задержали Насриддинову. Посадили «Железную Беллу». Арестовали Медунова, а прицепом сняли его покровителя — Кулакова из Политбюро. Об этом даже в «Правде» новость тиснули! Мелким шрифтом, на третьей полосе…
Похоже, Брежнев не только получил мои писульки, но и всерьез воспринял их, примеряя нынче сталинский френч. Но Николай Сулима тут каким боком?
У Ритиного дома я притормозил — возле подъезда дежурила милицейская «Волга» и «луноход». Парочка блюстителей лениво курила, а в окнах опасливо белели соседские лица.
Приняв независимый вид, я поднялся на третий этаж. Дверь тринадцатой квартиры стояла распахнутой, и тянуло из нее горестями, будто помер кто.
Я храбро вошел.
Риткин отец все так же сидел на табуретке, голову повесив, только в запястья ему впивались стальные челюсти наручников. «Рыбкин дом» выглядел, как место преступления — среди камней, осколков толстого стекла и полегших водорослей серебрились мелкие тушки гуппи. Скатанный ковер мок в ванной, а по влажному линолеуму разметалось грязное полотенце.
— Молодой человек, — послышался сухой голос, — покиньте помещение!
Пожилой участковый смотрел на меня строго и печально.
— Я за вещами для Ритки! — заговорил я, как мог, убедительней. — Девчонка-то тут при чем? Ей же ходить не в чем!
Николай Алексеевич встрепенулся, выныривая из тяжких дум.
— Миша? — подался он ко мне. — Ты видел Ритку?
— Не волнуйтесь, дядь Коль, Рита у нас.
— Сла-ава богу… — обмяк Сулима-старший, и затянул просительно: — Савелий Кириллыч! Ну, пусть хоть одежонку дочке занесет, а?
Участковый засопел сердито, и подозвал молодого сержантика, выглянувшего из кухни:
— Проследи.
— Есть, товарищ капитан! — бойко козырнул служивый.
Поймав напряженный взгляд Сулимы, я решительно зашагал в Ритину комнату. В дверях меня догнал вздрагивающий голос:
— На третьей полке!
Похоже, в шкафу еще не рылись. Сунув руку под стопку маечек на третьей полке снизу, я сразу нащупал начатую денежную пачку — и выхватил ее вместе с бельем. Платья и юбочки, кофточки и свитерки, кроличий полушубок и теплые сапожки, учебники и тетради, документы и даже фотоальбом — все ухнуло в сумку.
— Заканчивай! — нервно прикрикнул Савелий Кириллыч. — Подъехали уже!
— Иду, иду! — подхватив объемистую кладь, я заторопился к выходу. — До свиданья, дядь Коль!
— Скажи Ритке, что я ее… что я обязательно позвоню! — вскинулся Сулима. — А мама, наверное, в Николаеве… Слышишь?
— Слышу, дядь Коль!
— Вот такие пирожки… — вздохнул подозреваемый.
— Держитесь, дядь Коль!
Я шагнул на площадку, слыша топот снизу. В дверях возник сержант, красноречиво тыкая пальцем вверх. Я понятливо взлетел на четвертый этаж — в прогале между лестниц посверкивали погоны.
Скучать с пожитками довелось недолго. Вскоре понурого Сулиму вывели двое в форме. Следом показался милицейский чин с толстой папкой, едва вмещавшей истрепанные бумаги. Отдуваясь, он утирал лоб большим клетчатым платком.
Участковый запер квартиру, и молоденькая сотрудница органов затеяла церемонию опечатывания двери.
Дождавшись, пока Савелий Кириллович удалится, перхая в кулак, я неторопливо спустился — и сделал удивленные глаза.
— А чё? Выселяют?
С трудом удерживая официальное выражение на хорошеньком личике, сотрудница наклеила бумажную полоску с грозными печатями.
— Выселяют, — кивнула она, стрельнув глазками. — С полной конфискацией имущества!
— Ничё себе… — сокрушенно покачал головой.
«Это я удачно зашел…», — подумал грустно, и направил стопы домой.
…Весь привычный алгоритм вечерней жизни нарушился, но так даже веселее. Лишь у мамы порой залегала складочка на переносице.
Распаренная Настя покинула ванную, встряхивая мокрыми волосами, и крикнула:
— Ритка, твоя очередь!
Одноклассница, смущенно на меня поглядывая, словно извиняясь за выпавшие мне бытовые неурядицы, скрылась в ванной. Зашумел душ, и мама поманила меня на кухню.
— Миша, — серьезно сказала она, — я понимаю, что вы нравитесь друг другу, но очень прошу тебя… э-э… о сдержанности…
— …Э-э… о воздержании, — перевел я ее слова.
— Вот сейчас как дам по шее! — нарочитая суровость не долго удерживалась на мамином лице — смазалась улыбкой. — Мишка, ты когда успел так вырасти?
— Я? Да ты что! — меня подхватила и понесла волна веселого мальчишества. — Я на физре третьим стою!
— Вот точно получишь! — узкая ладонь с колечком на безымянном накрыла мою пятерню. — Мы договорились?
— Хорошо, мам, буду спать один, — пообещал я, с удовольствием замечая, как розовеют мамулькины щеки.
Щелкнула задвижка, и грудной голос «беженки» проник мне прямо в подкорку, приятно щекоча аксоны с синапсами:
— Лидия Васильевна, идите, я помыла ванну!
— Посидела бы еще, — подхватилась мама, — чего ты?
— Да ну, разбухну еще, — несмело пошутила Рита.
Едва закончилась «Песня-75», я вежливо турнул прелестниц, застилая диван в зале — свою комнату, как истинный джентльмен, я уступил гостье.
— Всем спокойной ночи! — прозвучало мамино контральто, и бысть тьма.
Лишь по темному потолку изредка проползал силуэт оконной рамы, подсвеченной фарами, и колыхались неясные тени. Хороводящие мысли замедляли свое кружение, зыбкая тишина заполняла дом до краев. Дневные тревоги, страхи, сомнения тонули в пустоте подсознания, тасуясь в причудливый сон…
Вторник 25 ноября 1975 года, утро
Первомайск, улица Мичурина
С ночи выпала первая пороша, нежной лилейной белью опушив улицы и крыши, замазав яркие краски как «Штрих» — опечатки. Только опалесцирующее серое небо, да угольные росчерки по снежному ватману. Вековечная гравюра из собрания зимы.
Марина с удовольствием вминала сапожками невесомый наст, торя стежку синеватых впалостей. Девушка улыбнулась — как-то даже стыдно ступать по нетронутой чистоте!
Приблудная снежинка растаяла на ее щеке ледяным поцелуйчиком, и «Росита» смешливо наморщила нос, принимая ласку природы.