Слепой с пистолетом [Кассеты Андерсона. Слепой с пистолетом. Друзья Эдди Койла]

Вдруг на той стороне улицы началась суматоха. Пятеро молодых людей, ранее подходивших к машине детективов, снова появились со стороны 125-й улицы. Они толкали перед собой шестого. Один заломил руку юноши за спину, остальные пытались стащить с него штаны. Он отчаянно отбивался, лягался и кричал:
— Пустите меня, пустите. Я не трус!
Двое мужчин постарше, силуэты которых очерчивались в свете уличного фонаря, стояли на перекрестке и с интересом следили за развитием событий.
— Отрежем-ка ему яйца, — предложил один из мучителей.
— И подарим белому, — подхватил другой.
— Белому нужен член!
— Давай и член отрежем.
— Оставьте его в покое, — голосом старшего брата сказал Могильщик.
Двое молодых людей сделали шаг назад и, вытащив ножи, щелкнули лезвиями.
— А ты кто такой?
Могильщик вылез из машины, подошел к юнцам и освободил руку жертвы. Еще три ножа сверкнули в ночи, и пятерка окружила Могильщика. Тут ночную тишину нарушил звук второй открываемой дверцы автомобиля, и это на какое-то мгновение отвлекло внимание молодых людей.
Могильщик двигался под прикрытием освобожденной жертвы, но в его больших руках оружия не было.
— Что он такого сделал? — спросил он ровным голосом.
К нему присоединился Гробовщик, и шайка несколько растерялась.
— Он струсил, — наконец отозвался один из юных хулиганов.
— Что вы заставляли его делать?
— Кидать камнями в белых полицейских.
— Учтите, ребята, что у белых полицейских есть пушки.
— Они не решаются пускать их в ход.
— Эти мамочки сами признались, что боятся, — крикнул еще один юнец, показывая на детективов.
— Верно, — признал Гробовщик, — Боимся, но не вас.
— А если вы боитесь белых, то выходит, вы дерьмо.
— Когда я был в твоем возрасте, то за такие грубые слова в адрес взрослых получал по зубам.
— Попробуй ударь, мы из тебя кишки выпустим.
— Ладно, мы вам верим, — сказал Могильщик, — А теперь ступайте по домам и оставьте в покое этого парня.
— Ты что, наш папаша, что ли? Ишь, распоряжается!
— Если бы я был вашим папашей, вас бы здесь не было.
— Мы из полиции, — сообщил Гробовщик, чтобы прекратить дальнейшие препирательства.
На них уставились шесть пар осуждающих глаз.
— Значит, вы на стороне белых?
— Мы на стороне ваших лидеров.
— Они все дяди Томы! — презрительно фыркнул один юнец. — Они все перекинулись к белым.
— Идите по домам, — сказал Могильщик, подталкивая парней и не обращая внимания на их ножи. — Когда подрастете, то поймете, что есть лишь одна сторона.
Молодые люди стали угрюмо отступать назад к 125-й улице, а Могильщик все подталкивал их, словно вдруг осерчал. У тротуара притормозила патрульная машина, белые полицейские, сидевшие в ней, были готовы оказать помощь, но Могильщик сделал вид, что не замечает их, и вернулся к Гробовщику. Некоторое время они молча сидели, вглядываясь в недобрую гарлемскую ночь. Все бунтовщики в округе разошлись, и добропорядочные горожане с ханжеским благочестием на лицах разгуливали под гневными взорами белых полицейских.
— Все эти шпанята должны сидеть дома и учить уроки, — недовольно пробурчал Гробовщик.
— У них есть свои резоны, — возразил Могильщик. — Что такого они выучат в школе, чего уже не знают из жизни?
— Рою Уилкинсу и Уитни Янгу [15],их выступления не понравились бы.
— Верно, это все равно льет воду на их мельницу.
Из-за занавешенного окна синагоги осторожно глянуло на них черное, с серой бородой, лицо раввина. Впрочем, они его не увидели, потому что в этот момент на крышу их машины упал какой-то тяжелый предмет, и тотчас же вокруг забушевало пламя.
— Сиди не высовывайся, — крикнул Могильщик, но Гробовщик уже открыл дверь и нырнул ласточкой на тротуар, обдирая ладони о бетон и перекатываясь с боку на бок. Горящая смесь уже попала на концы брюк, но когда он расстегнул пояс и ширинку, чтобы быстро стащить их, то увидел, что на Эде, обегавшем машину, загорелся пиджак. Когда тот поравнялся с окном, Могильщик вскочил и ухватил его за шиворот. Одним резким движением он вырвал горящую часть и швырнул на мостовую. Но его собственные брюки, упав вниз, продолжали гореть, испуская едкий запах паленой шерсти. Исполнив причудливый и быстрый танец, чтобы освободиться от этих горящих пут, Могильщик выскочил из-за машины в своих фиолетовых трусах, оглядывая Эда, не горит ли он. Тот же заткнул револьвер за пояс и стал неистово срывать с себя остатки пиджака.
 
— Хорошо, твоя шевелюра не сгорела, — заметил Могильщик.
— Она у меня огнеупорная, — буркнул Гробовщик.
В зареве горящей машины они представляли собой дурацкое зрелище. Один в пиджаке, рубашке, галстуке и без брюк, в фиолетовых трусах, нелепо переступал огромными ступнями в носках с подвязками. Второй без пиджака, с пустой кобурой на плече и револьвером за поясом.
Навстречу им спешили пешие полицейские и патрульные машины. Кто-то кричал:
— Отойдите подальше! Отойдите подальше!
Как по команде, они двинулись от машины, на ходу оглядывая крыши соседних домов. В окнах появились головы жильцов, заинтересовавшихся происходящим, но на крышах никого не было видно.
  
Глава семнадцатая
 
Снаружи «Файв спот» ничем не выделялся. Две огромные стеклянные витрины, как у супермаркета, выходили и на Сент-Маркс-плейс и на Третью авеню. Но за витринами начиналась вторая стена, в которой были проделаны овальные отверстия, позволяющие увидеть фрагменты интерьера. Они напоминали картины Пикассо: в овалах виднелись белые зубы, красные губы, каштановая прядь и накрашенный глаз, бокал с коктейлем и рукав, короткие черные пальцы, бегающие по белым клавишам пианино.
Эти отверстия были закрыты особыми стеклами, в которых посетители могли видеть только собственное отражение.
Звуконепроницаемость была поразительная. Если дверь была закрыта, то на улице не было слышно ни звука. В этом тоже были свои резоны. Звуки, раздававшиеся внутри, слишком дорого стоили, чтобы их можно было бесплатно дарить прохожим.
Когда двое рослых крепких детективов вошли в клуб со своим маленьким другом, все звуки издавали исключительно музыканты, игравшие что-то очень эксцентрически-современное. Лица их были сердиты. У слушателей лица были такие серьезные, словно они присутствовали на похоронах. Но молчали они вовсе не потому, что увидели двух черных громил и их педерастического вида спутника. Детективы слишком хорошо знали обычаи этой части города и не удивлялись тому, что белые наслаждались джазом в абсолютном молчании. Впрочем, в зале хватало и черных лиц, словно на ассамблее ООН. Но чернокожие проявляли сдержанность и старались не нарушать безмолвия, царившего вокруг.
Блондин в черном костюме провел их на места у эстрады, под самым гонгом. Места были на таком заметном месте, что, похоже, их держали про запас для подозрительных посетителей. Детективы улыбались про себя при мысли о том, за кого приняли самих их и их нового друга. Неужели они похожи на эту категорию человечества?
Не успели они расположиться, как началось веселье. За соседним столиком сидели две те самые женщины, которые раньше проехали мимо бара-закусочной в спортивном автомобиле иностранной марки и которых Джон Бабсон обозвал лесбиянками. Словно наконец дождавшись детективов, одна из них вскочила на столик и начала неистово исполнять танец живота. Казалось, она поливает аудиторию невидимыми очередями из автомата, спрятанного под мини-юбкой, короткой, словно набедренная повязка. Эта юбка из золотой парчи выглядела как-то удивительно непристойно на фоне ее гладких золотистых ляжек. Длинные, совсем не мускулистые ноги были в серебристых парчовых носочках и золотых сандалиях. С голого живота неприлично подмигивал пупок, упругие грудки колыхались в золотой сетке-блузке, словно детеныши тюленя.
При ближайшем рассмотрении она оказалась гораздо более хрупкой и женственной, чем тогда, в машине. В новом ракурсе снизу вверх она представлялась высокой, соблазнительной, прекрасной, словно мечта во плоти. Лицо сердечком, губы смелые, полные, волосы, короткие и кудрявые, поблескивали, словно вороненая сталь. Ресницы длинные, глаза янтарные, обведенные черной тушью, над глазами голубой козырек. Она так увлеклась ролью секс-бомбы, что ее номер уже подпадал под статью о непристойном оголении.