Английский раб султана

Посмотрев в глаза Лео, он ужаснулся их безумнозвериному, бессмысленному выражению. Встряхнув юношу за плечо, старик спросил:
— Арслан, ты в своем уме?
Тот не ответил, только в отчаянии издал какой-то странный звук, средний между стоном и рычанием.
— Пойдем, пойдем, приди в себя. Одно знай — только от тебя зависит, ляжете ли вы сегодня вместе или по отдельности. Сказано: "Ваши жены являются пашней для вас. Приходите же на вашу пашню, когда и как пожелаете".
Лео со стоном рухнул на колени, обхватив голову руками.
— Брось! — крикнул богослов. — Ты мужчина!
Схватив его за шиворот, Гиязед дин практически выволок шедшего на ватных ногах Лео через башню в гостиную, где… на него набросились слуги, повалили, связали. Торнвилль ощутил на лодыжке здоровой ноги холод железа.
— Выйдите все ненадолго! — приказал богослов людям.
Оставшись с Лео наедине, он все объяснил:
— Вот таков был совет муфтия. Я рискнул честью семьи, и ты видел то, что может видеть только муж Шекер-Мемели. Теперь у тебя только два выхода: либо ты становишься ее мужем, либо будешь ослеплен, ибо видел недозволенное. Я все сказал. Три дня ты проведешь на цепи, в раздумьях. Решишь раньше — хорошо. Нет — наутро после третьей ночи к тебе придут и вырежут тебе веки. Твои глаза просто высохнут. Мне жаль, что так получилось — но это предначертал Аллах. Однако и слепому я не дам тебе свободы. Пойдешь на грязную работу, а когда мне станет скучно — будем беседовать. Если раскаешься, примешь ислам — я всё равно отдам тебе Шекер-Мемели. Тебе повезет, что ты не увидишь, как она стареет — и через двадцать лет она все такая же будет перед твоим мысленным взором. А подчинишься — получишь все то же самое гораздо раньше. И сверх того. Все отдам: и Шекер-Мемели, и книги, и дом — все. И ко двору великого падишаха могу написать, у меня там связи. Сделаешься большим человеком, если тебе станет тесно здесь! Эй, там — войдите и прикуйте Арслана на дворе так, чтобы не видно было из окон гарема. Три дня тебе! — грозно повторил улем. — Или будешь ослеплен!
Это слышал находившийся среди слуг управляющий, и его хитрый ум сразу подсказал ему новую интригу. Не зная всех подробностей, Ибрагим уловил главное: назревает что-то ответственное между улемом и франком. Надо бы вызнать, что. А если не выйдет — все равно момент настал умело развести старика и этого неверного. Как ни мудр Гиязеддин, а хитрость все ж куда сильнее мудрости — особенно если прикрыта личиной сострадания.
Весь срок, отпущенный Торнвиллю, улем прохворал — его нестерпимо мучали и стыд, и совесть. Лео, испробовав способы расковаться и бежать и с горечью убедившись на тяжком опыте в их тщетности, сходил с ума. То проклинал коварного турка, прикинувшегося чуть ли не отцом родным, а теперь обещавшего лишить глаз, то не находил покоя от чудесного видения голой Шекер-Мемели.
Шекер-Мемели-ханум по-прежнему тосковала. На ее недоуменный вопрос о том, где Торнвилль, богослов не ответил, и только всезнайка-служанка сообщила ей, что он почему-то прикован на улице. Разволновавшись, ханум пошла к улему, но тот только сухо сказал, что это временная вынужденная мера — на три дня, не больше, а то неблагодарный франк бежать придумал.
…Перед последней ночью Ибрагим деловито осведомился у хозяина, кого лучше привести наутро — врача или цирюльника.
— Зачем это? — искренне удивился улем.
"Старость!" — ехидно подумал про себя управляющий, а вслух сказал:
— Ага, ты же хотел ослепить франка.
— Да ты что, Ибрагим, с ума рехнулся? Кто тебе такое сказал?
— Сам господин.
— Брось. Разве? Странно. Нет, конечно, никого не надо. Так… Утром спрошу, что он решил, и все… Может быть, отпущу, не знаю… И вообще, это совершенно не твое дело!
Ибрагим согнулся в поклоне и удалился, лихорадочно размышляя: "Вот как, стало быть. Никакого ослепления не будет. Попугать решил. Но франк же этого не знает! Надо действовать решительно и быстро, времени мало!"
Через час с небольшим, обделав все свои делишки, управляющий вернулся в имение Гиязеддина. Ночь уже опускалась на землю, почти весь дом отошел ко сну, только Шекер-Мемели пела под чинарой:
 
 
 
Своим ликом как лик луны он сияет,
 
Следы счастья блестят на нем, словно жемчуг.
 
Явился он, о прекрасный, хвала Творцу!
 
Преславен Тот, кем он создан столь стройным был!
 
Все прелести он присвоил один себе
 
И всех людей красотою ума лишил,
 
Начертано красотою вдоль щек его:
 
Свидетельница я — нет красавца, опричь его!
 
 
"Да, надо действовать незамедлительно", — решил Ибрагим. Тихо и почтительно турок подсел к прикованному Торнвиллю. Тот сидел, прислонившись к стене и закрыв глаза.
Ибрагим легонько кашлянул, чтобы разбудить его или привлечь внимание, если тот не спит.
Разумеется, Лео не спал. Как тут уснешь?! Пройдет ночь — и что-нибудь отрежут. Либо то, либо другое. В первом случае он — калека, во втором — ренегат, предавший веру, предавший Господа, как Иуда, только не за 30 сребреников, а за две большие сиськи. "Ад, голова раскалывается! И этот еще тут приперся — чего ему-то надо? Позлорадствовать?"
Наверное, да, коль скоро он начал с таких слов:
— Прости, Арслан, но… хозяин приказал мне с самого утра бежать за цирюльником. И знаешь почему?
— Знаю, — тихо и сухо ответил рыцарь, не шевелясь и не открывая глаз. — Тебе-то что с того? Радуешься?
— Зря ты так. Ты мне не враг, и я тебе не враг — хотя и не друг.
— Я помню, как ты чуть не зарубил меня саблей… не нарочно!
— Нет, Арслан. Нарочно.
Лео опешил: "Вот это новость!" Открыл глаза, отслонился от стены:
— К чему же эта откровенность?
— Надо, стало быть. Я тебе откроюсь. Я хочу жениться на Шекер-Мемели и стать хозяином в этом имении. Видишь, как все просто и откровенно? В тебе я увидел соперника. Думаю, ты стал моим соперником против твоей воли, но так захотел улем. Старик капризен, как ты убедился. — Ибрагим помолчал. — Я не знаю, что у вас произошло, и не хочу спрашивать: любопытство — удел женщин. Но истина в том, что тебя завтра ослепят. Что будет дальше — Аллах ведает. Может, старик раскается и все равно оставит тебя здесь. Не исключено, что тебя так или иначе обратят в ислам и женят на Шекер-Мемели. Может, и нет. Но кто знает? Поэтому мой расчет и предложение просты: я помогаю тебе бежать, и ты исчезаешь из нашей жизни. Решай, но быстро!
— Согласен, черт меня возьми! — не раздумывая, воскликнул Лео на смеси турецкого и английского. — Но как это будет?
— Очень просто. Я даю тебе инструмент, ты, как все уснут, аккуратно перепилишь цепь. Если ты сильный человек, тебе хватит и одного распила — разогнешь железо. Если ослаб — сделаешь второй распил, это быстро.
— А дальше?
— У ословника к стене будет прикреплена веревка. Только лезь осторожно, не разбуди животных. Перелезешь — и все, свободен, как птица. Вместе с инструментом я дам тебе кинжал и немного денег — немного. Но их хватит, чтоб купить среднего состояния лошадь, и на еду еще останется. Несколько дней на юг — и ты доскачешь до Бодрума. Там замок твоих единоверцев и спасение.
Лео схватил турка за руку и пламенно проговорил:
— Спасибо тебе, брат! Как мало я еще разбираюсь в людях!.. Друг оказывается врагом, а враг — другом!..
— У Аллаха все премудро закручено, не нам познать Его пути. Не будем медлить, я пошел за инструментами.
Лео ликовал — вот Бог все и устроил. В глубине души, конечно, неприятно, что Шекер-Мемели достанется этому мерзавцу с жиденькой, словно ободранной, бороденкой и злыми глазами, но… каждому свое. Если вера мешает, что думать?
Ибрагим не заставил себя долго ждать, принес все, что обещал — пилку, кинжал и кошель, пожелал удачи и отправился спать.