«Мы жили обычной жизнью?» Семья в Берлине в 30–40-е г.г. ХХ века

Как в воспоминаниях, так и в устных рассказах как правило сразу же подчеркивается факт аполитичности семьи, особенно матери. Но в этой связи можно привести мнение одного из основоположников исследования психологии масс неофрейдиста В. Райха, высказанное им в своей книге «Массовая психология фашизма»: «Быть вне политики не означает, как считается, пребывать в пассивном психическом состоянии, напротив — это в высшей степени активное поведение, заключающееся в защите от чувства сознательной социальной ответственности за происходящее» [88]. Конечно, с одной стороны, эта позиция облегчает жизнь и интеграцию в существующее общество, с другой — не освобождает культурного человека от комплекса вины и сознания своей слабости, особенно позже, после краха режима.
Все женщины, по воспоминаниям их детей, были образцовыми матерями и домохозяйками, даже в редких случаях занятости на производстве или в бюро сохранявшими дистанцию с политикой. Отцы в основном придерживались умеренно консервативных взглядов, в воспоминаниях подчеркивается патриархальный характер семьи, основанной на безусловном авторитете отца, обычно отличавшегося такими качествами как дисциплинированность, требовательность, а в семьях интеллигенции — и образованность, начитанность, любовь к искусству. Глубокая религиозность в такой семье была редкостью, но детей знакомили с основами христианской религии, в семье соблюдалась обрядовая сторона веры, родители с детьми посещали по праздникам, а иногда и чаще, ближайшую церковь, в католических семьях дети в обязательном порядке проходили обряд конфирмации, рассматривая это как торжественное вступление во взрослую жизнь. Рождество было сакральным семейным праздником, любимым как взрослыми, так и детьми, причем именно как олицетворение мира, любви, семейных ценностей и связей.
Жилищные условия семей этого круга соответствовали их социальному статусу и жизненным стандартам бюргерства. Семья с детьми имела в собственности или снимала жилье от 4–6-комнатной квартиры до собственного дома c небольшим садиком, лето многие дети с матерью проводили в пригороде на даче. Трудные годы кризиса не всегда приносили с собой изменения в жилищных условиях, хотя ощущение нестабильности и возможной потери привычного домашнего уюта присутствует во многих воспоминаниях [89] и воспринимается как дополнительный гнет, свидетельство «непорядка» в обществе. Конечно, если эти годы совпадали с семейными трагедиями, смертью отца, то материальные трудности резко возрастали, приходилось сдавать комнаты и ютиться в одном помещении [90]. Но даже благополучные семьи зачастую вынуждены были в годы кризиса ограничивать свои привычные расходы и отказываться, например, от помощи домработницы. Пошатнувшиеся материальные обстоятельства могли вынудить к самому страшному — переезду в худшее жилье, вплоть до квартиры из двух комнат для семьи с детьми, который воспринимался как жизненная трагедия, потеря статуса и бюргерского окружения [91].
Квартира благополучной семьи состояла из нескольких спален в зависимости от количества членов, причем больше двух детей одну спальню обычно не занимали. Самыми большими комнатами традиционно были гостиная или столовая, иногда с альковом. Отапливалась квартира из-за дороговизны угля плохо [92], но холод считался полезным для здоровья. Мебель была в основном не новой, тем не менее сохранявший дорогой сердцу старших обитателей дома стиль буржуазности бидермайера или по крайней мере традиции благополучия рубежа веков.
Усилия нацистов по внедрению более функционального и технократического стиля в домашний быт в середине 30-х г.г., выставки «Красивые вещи для дома», просветительская деятельность организации «Красота труда» мало что смогут изменить в представлениях бюргеров о том, как должен выглядеть «приличный» дом. Тяжелый письменный стол и рабочее кресло в комнате хозяина, пианино, мягкая мебель и изящный чайный столик, покрытой кружевной салфеткой в гостиной, соединявшейся со столовой… «Над обеденным столом висел шелковый абажур, в котором из-за экономии горела только половина лампочек. Освещалась комната в основном газовым канделябром, который зажигался спичкой» [93].
 
И это все продолжало существовать, несмотря на чеканные фразы официальной идеологии: «Квартира как жилье германской семьи должна по своему культурному оформлению соответствовать национал-социалистическому духу» [94]. По описаниям современниками своего жилья можно смело утверждать, что в этой сфере нацизм потерпел существенное фиаско в своих стремлениях вторгнуться в приватный быт и обезличить, унифицировать его. В немецкую гостиную «национальная революция» не имела доступа, а портрет фюрера лишь в редких случаях мог смотреть со стены в кабинете главы семьи на идеологически невыдержанную обстановку.
Детские комнаты оформлялись обычно в светлых тонах, из обстановки там присутствовали деревянная, иногда резная кроватка, платяной шкаф и полки или шкафчик для игрушек. Старшие дети могли делать уроки за общим столом в гостиной или даже на кухне. Чайные и столовые сервизы были расписаны цветочками или в любимом бело-голубом «луковом стиле». Традиции семейных обедов в столовой, чистоты на кухне и неприкосновенности отцовского кабинета сохраняли свою значимость. На стенах висели семейные фотографии или снимки курортов, в доме семьи из средних слоев обязательно были книги [95].
Пик жилищного строительства в Берлине за 1925–1944 гг., по сведениям статистики, приходится на 1933–36 гг., причем в соответствии с нацистским лозунгом «Одна семья — один дом» резко сокращается разрыв между домами на 1–4 квартиры и многоквартирными за счет роста числа первых [96], правда, в 1941–44 гг. следует стремительное падение, когда число нового жилья снижается почти до нуля. Интересно, что новых квартир в многоквартирных домах, напротив, больше всего вводилось в строй в 1929–33 гг., причем значительно преобладали 1–4-комнатные квартиры, но за весь период национал-социализма эта отрасль жилищного строительства в Берлине еле-еле достигла уровня 1925–28 гг., чтобы во время войны также сойти на нет [97].
Жилищная политика национал-социалистов была ориентирована на семью, причем преимущественно — на многодетную. Им оказывалась помощь в размере до 100 рейхсмарок на ребенка на обзаведение мебелью и домашней утварью [98]. Более того, для многодетных должно было быть зарезервировано определенное количество недорогих квартир [99]. Безусловно, эти меры касались в основном семей с низким уровнем дохода, представителей рабочего класса [100], хотя в законах социальная направленность этих мер жестко не оговорена, в отличие от расовой.
В использованных источниках нет сведений о том, что та или иная семья представителей среднего класса смогла улучшить жилищные условия именно в рамках жилищного законодательства национал-социалистов, хотя упоминания о переезде в новую, лучшую квартиру в связи с тем, что глава семьи получил более высокооплачиваемую работу или работу вообще, достаточно многочисленны. Это связано и с ценностными ориентациями среднего слоя, когда «зрелость» мужчины, позволяющая создать свою собственную семью, автоматически подразумевала способность ее содержать и обеспечить ей приличные жилищные условия. Так, один из опрошенных Херцбергом с гордостью сообщил, что в 1936 г. смог купить в Берлине недостроенный двухэтажный дом (за 14 тыс. рейхсмарок) и отдал верхний этаж родителям, а внизу жил сам с женой и двумя сыновьями. Для этого ему все-таки пришлось залезть в долги (9 тыс. рейхсмарок), которые потом оплатила его мать, но иметь собственный дом было и ее целью, и целью его жены [101]. В целом он оценил время 30-х гг. как существенный подъем по социальной лестнице.