Клеймо Солнца (СИ)

Рука Габриэллы вздрагивает. Вместе с потрясающим лесным ароматом, который касается ноздрей, на меня обрушивается запоздалое осознание, что прикосновение не пугает девушку, разве что кажется ей неприятным. Но я не успеваю поднять голову, как мой взгляд сосредотачивается на мурашках, которые под моими пальцами бегут по коже девушки…
Я вскидываю голову, и наши взгляды встречаются.
Глаза Габриэллы округляются, зрачки расширены, а сквозь приоткрытые губы вырывается дыхание, как будто девушка пыталась его контролировать, но ничего не вышло.
Нас вдруг охватывает смутно знакомое мне, но такое забытое напряжение, и я в тот же миг испуганно отпускаю руку девушки, как будто обжёгся её горячей кожей.
Она тяжело сглатывает и неловко оттягивает рукав, пряча запястье.
— Значит, это называется инсигниями? — произношу я, пытаясь вернуться к прежнему дружелюбному тону, но голос снова звучит сипло, и я неловко прочищаю горло, порывисто отворачиваясь и хватаясь за портфель, копаясь в нём с внезапным усердием и надеясь скрыть несвойственную мне растерянность.
— У тебя есть инсигнии? — спрашивает Габриэлла, и я мысленно радуюсь, что она подыгрывает мне, пытаясь вернуть прежнюю — если не дружескую, то хотя бы непринуждённую атмосферу.
Однако инсигниями я похвастаться не могу, так что не остаётся ничего, как только признаться:
— У нас таких не бывает.
Почувствовав себя увереннее, я поднимаю голову и вижу, как девушка меняется в лице, в её глазах появляется недоверие, а затем тревога, но спустя пару секунд эти чувства рассеиваются, а Габриэлла говорит с неплохо скрываемым сомнением:
— Нет рисунков на теле?
— Если бы мы умели создавать такие, как у тебя, то на телах уже не осталось бы свободного места, — усмехаюсь я, но звучит как-то грустно.
Неудачная шутка, Габриэлла её явно не понимает.
— Так у тебя нет рисунков? — повторяет она растерянно.
Отчаявшись объясниться, я говорю:
— С твоими они не сравнимы.
Я привычным движением поправляю рукав, словно стараясь прикрыть как можно больше кожи, но размышляю лишь секунду, прежде чем приподнять самый край, чтобы показались цифры на запястье. Они прямые и угловатые, а из-за острых, резких засечек выглядят немного агрессивными.
Девушка неуверенно касается моей руки своей непривычно тёплой ладонью, а я завороженно наблюдаю, как её пальцы порхают над моей грубоватой кожей, исследуя края надписи.
— Это не похоже на инсигнию, — мягко, словно боясь меня обидеть, говорит Габриэлла.
Из-за её неудачной попытки скрыть досаду я с трудом сдерживаю улыбку.
— Ты права, на твои рисунки совершенно не похоже.
Габи убирает руку, а меня удивляет разочарование, которое я вдруг ощущаю.
Тянуть больше нельзя. Пора всё-таки приступить к неизбежному.
— Это куар-код, который есть у каждого жителя Тальпы, — объясняю я, наблюдая за тем, как Габриэлла хмурится, — очень важные цифры, по которым можно легко и быстро проверить, сколько у человека… — и тут я понимаю, что ни понятие «деньги», ни слово «документы», вероятно, ничего не разъяснят. — Без куар-кода нет людей на станции. Если кто-то заметит, что ты стала исключением, то очень скоро нас схватят люди, которые не желают нам добра.
Скажем так.
— Как Мучитель? — шёпотом произносит Габриэлла, и её глаза становятся огромными от заполняющего их ужаса.
В прошлый раз она так назвала Бронсона.
Не хочу пугать девушку ещё больше, но и не хочу ей лгать. К тому же, нельзя упускать возможность убедить её сделать куар-код. Поэтому я отвечаю:
— Хуже, чем он.
Кажется, Габи даже перестаёт дышать, а затем решительно протягивает руку запястьем вверх.
— Что нужно делать? — спрашивает она.
Я достаю из портфеля куарщик, отвратительно похожий на канцелярский степлер, хотя из-за отсутствия бумаги теперь мало кто вспомнит, как он выглядел. Увидев устройство, Габриэлла поспешно убирает руку, но в этот момент я перехватываю её ладонь и не совсем понимаю, вздрагивает девушка от неожиданности или, как я, от очередного столкновения наших температур.
 
— Это больно, — девушка не спрашивает, но ждёт ответа.
Не могу солгать, будто её догадка не верна, поэтому говорю:
— Ты можешь задать любой вопрос, всё, что тебе интересно, и я отвечу как можно подробнее.
«Возможно, это отвлечёт тебя хоть немного». Но я молчу.
К моему облегчению, Габриэлла подхватывает игру и сразу же задаёт вопрос:
— На медузе была бабочка, что она означает?
Не теряя времени, я прикладываю куарщик к запястью Габриэллы, крепко сжимая её руку, и спешу с ответом:
— Бабочка — символ Тальпы. У неё четыре крыла, так же, как и у станции.
Я чувствую, как начинает дрожать ладонь девушки, но не знаю, чем её отвлечь от ожидания боли.
— Интересно, что само название «Тальпа» с латинского переводится «Хамелеон».
Не думаю, что это может заинтересовать, но Габриэлла вдруг поднимает взгляд и смотрит на меня с любопытством.
— Не знаю, что такое «латинский», но почему хамелеон?
Воспользовавшись тем, что девушка отвлеклась, я нажимаю кнопку, и с щелчком куарщик плотно обхватывает запястье. От неожиданности Габи вздрагивает и переводит испуганный взгляд на руку. Но я знаю: ей не больно. Пока ещё.
— Лучшего названия и не придумаешь, — произношу я как можно увереннее и с радостью замечаю, что Габи вновь смотрит на меня. — Ты когда-нибудь чувствовала себя так, словно в голове шумят мысли, а ты не можешь озвучить ни одну из них? — говорю я, настраивая куарщик, и, не дожидаясь ответа, продолжаю: — Ты, конечно, можешь, но это принесёт боль кому-то из любимых. И ты молчишь. Каждый человек на станции вынужден жить так, как ему велят, подстраиваться, менять цвет, — ещё несколько нехитрых действий, и код будет готов. — Поэтому «хамелеон» как нельзя кстати. Хотя, говорят, что по другой версии, «тальпа» — это всего лишь «родинка». Так или иначе, если бы кто-то услышал мои слова, то меня лишили бы свободы. В лучшем случае. А в худшем — я бы уже болтался в космосе.
Габриэлла смотрит на меня, не отводя взгляда и как будто даже не моргая. Понятия не имею, что произвело на неё такое впечатление, может, она осознала всю глубину моей глупости, ведь за стеклом в любой момент может появиться Сьерра или кто-нибудь ещё, а я так необдуманно бросаюсь словами. А может, я окончательно её напугал. Но у меня болят рёбра, ни одно выпитое лекарство так и не помогло, мне предстоит причинить боль невиновной девушке, но эти ощущения ничто по сравнению с тем, что, скорее всего, ждёт Габриэллу впереди. Одним словом, достаточно причин, чтобы я позволил себе нести откровенную чушь.
— Если бы кто-то услышал, я не мог бы рассчитывать на спасение, — говорю я, рассматривая оранжевые крапинки в зелени глаз. — Но ты ведь не выдашь меня?
Габриэлла смотрит такими по-детски открытыми глазами, что мне приходится силой заставить себя нажать на кнопку. Куарщик пробивает кожу девушки микроскопическими иголками. В эту же секунду свободной рукой она хватает меня за запястье — не пытается оттолкнуть, просто сжимает, видимо, от неожиданной боли.
Наш зрительный контакт разрывается, и, пока я мысленно обвиняю себя, Габриэлла переводит взгляд на свою дрожащую ладонь. Узоры, выглядывающие из-под рукава, загораются и нервно мерцают кроваво-красным оттенком.
Габи поднимает голову. В её глазах стоят слёзы. Одна, чуть более тёмная, чем другие, сбегает по щеке. Прежде чем отдать себе отчёт, я смахиваю слезу, чувствуя под пальцами нежную, тёплую кожу. Похоже, Габриэлла не успевает даже испугаться, только губы девушки приоткрываются, когда она шумно выдыхает.
— У меня возникало такое чувство, — тихо говорит она, а я даже не сразу понимаю, о чём речь, а собственный вопрос вспоминаю только, когда девушка добавляет ещё тише: — Чувство, что в голове столько мыслей, но ты не можешь справиться ни с одной.
Как в этой девушке сочетаются детская наивность и чуткость взрослого человека?..